Нарвский нахал - Константин Градов

Петер посмотрел не на «Мари» и не на меня, а на воду у правого берега. Там она шла ровно и была темнее.

— Пройдём. Если держать на её корму, а не на берег. Ива близко.

— Ханс! — Я показал рукой. — Обходим её. С ветра.

Ханс повторил по-своему, коротко. Двое его людей выбрали парус туже, «Угорь» повернул ближе к ветру и лёг на бок сильнее, чем за весь день. Вода у нижнего борта поднялась к самому краю. Артемий охнул. Марта не сводила глаз с Хансовых людей у паруса: за них ручалась она.

Мы вошли между «Мари» и берегом. С одного борта над водой висели ивовые ветки, и Фома отвёл багром одну, нацелившуюся в парус. С другого поднимался борт «Мари», выше нашего, и на нём стояли Бековы люди с канатами в руках. Наш парус забрал у них ветер. Их парус обвис, хлопнул и снова обвис. Бек на корме что-то кричал своим, потом перестал кричать и просто смотрел.

Я стоял на носу у пушки. Ствол на вертлюге нагрелся на солнце, и я держал на нём ладонь. До кормы «Мари» было так близко, что я видел у Бека на рукаве тёмную заплату. Будь «Мари» чужой, я выбирал бы сейчас, стрелять или нет, а у неё выбора не было бы: кто стоит с ветра, тот и решает, будет ли драка. В апреле у меня был чужой багор и один сапог. Теперь у меня был корабль, который сам выбирает, с кем драться.

«Угорь» вышел вперёд, и ветер вернулся к «Мари» — уже за нашей кормой. Я обернулся, чтобы сказать «смотри», — и сказать было некому.

«Только ты выбери. А не как всегда», — сказала мне Ася той зимой. В этот раз день я выбрал сам и назвал его накануне вечером — тем, кто пойдёт. Её среди них не было.

Рядом стоял Гаврила и слушал руль.

— Верхняя петля поёт, — сказал он. — Вечером смажу.

С «Мари» закричали. Бек стоял у самого борта, сложив ладони у рта, и кричал по-немецки — нам, через воду, которая ширилась между кораблями. Петер слушал, не отрывая глаз от реки.

— Говорит: место в твоём караване — за половину того, что брал Вреде. — Петер дослушал. — Ещё говорит: «Мари» гружёная.

Слова «караван» я при купцах не говорил ни разу. Беку хватило одного взгляда на троих у нашего борта.

— Скажи ему: местами торгуем на берегу, в мастерской. А что гружёная — я видел. С кормы.

Петер прокричал. Бек засмеялся так, что было слышно через воду, и махнул нам шапкой.

У борта Артемий вполголоса повторял «половину», будто пробовал монету на зуб. Мартен снова стучал пальцем по борту. Бек назвал свою цену первым — и сразу за всех.

К вечеру Бек приплыл к нашим сваям в лодке с «Мари». В город он не заходил: «Мари» встала у городской пристани, и шкипер сел в лодку прямо с её борта. На сваи он поднимался осторожно: после семи недель моря берег качал его сильнее палубы.

Торговались в мастерской, при закрытой двери. Гаврила посмотрел, сколько народу собирается сесть, и убрал с лавки у верстака рубанки, долото и горшок с клеем — переставил на подоконник нового окна, того, что прорубил на реку. Сам сел на чурбак у стены. Бек сел рядом с Петером, Марта — у края верстака, с листом и чернильницей. Артемий садиться не стал и встал у двери.

— Шкипер назвал цену ещё на воде, — сказал я. — Ту же, что в июне. Беру.

Артемий поднял брови. Мартен перестал стучать пальцем по колену. Бек, услышав перевод, довольно кивнул и открыл было рот.

— В июне он обещал половину того, что платит Вреде, — сказал я, — если ему не придётся платить Вреде. Кто выйдет со мной, тому Вреде платить не за что. Значит, половина — за выход. От городской пристани до устья. У устья «Угорь» встаёт и стоит, пока последний из вас не уйдёт из виду. Вторую половину — на возврате. Я встречаю вас у устья и веду до пристани. Встретил — платите. Не встретил — не платите ничего.

Петер переводил. Бек слушал, глядя на меня, а не на Петера, и к концу перестал кивать.

— Говорит: это уже не половина, — перевёл Петер.

— Это вторая половина.

Бек сказал что-то короткое. Петер чуть заметно улыбнулся.

— Говорит: выходит, он платит столько же, сколько Вреде.

— Столько же. Вреде он платил, чтобы его не трогал сам Вреде. Мне — чтобы не тронули другие. А вторую половину — только если довёл.

Бек почесал нос. Вопросы у него пошли короткие, и Петер переводил их так же коротко.

— За косу пойдёшь?

— Нет. За косу мне ходить не велено. У косы — моё. За косой — ваше море.

— Сколько у тебя людей?

— Столько, сколько надо. Ты их сегодня видел в работе.

Бек подождал числа. Числа не было.

— Если придёт «Гриф»?

Тут я помолчал. Врать ему было незачем: «Гриф» он видел ближе, чем я.

— «Гриф» ходит не за товаром, а за платой. Платы с вас не будет. Что он тогда станет делать, я не знаю. Узнаем вместе: ты — с «Мари», я — с «Угря».

Петер перевёл. Бек подумал и сказал что-то, глядя в верстак.

— Говорит: честный ответ, — сказал Петер. — И говорит: тогда вперёд — треть.

— Честный ответ стоит дороже, — сказал я. — Половину.

Бек засмеялся и хлопнул ладонью по верстаку. Гаврила посмотрел на то место, куда он хлопнул.

Старик с перстнем всё это время сидел молча, положив руки на колени. Теперь он поднялся.

— Я плачу Вреде, — сказал он, — и меня не трогают. Осенью тебя позовёт служба, ты сам сегодня сказал. А Вреде останется. И запомнит, кто ходил с тобой.

— Считаешь верно, — сказал я. — На этот год.

— Я считаю на каждый год. — Он повернул перстень на пальце. — Будь