Нарвский нахал - Константин Градов

Он ушёл, и Мартен проводил его взглядом до самой двери. Гаврила вернул на освободившееся место лавки рубанок.

— А мне когда? — спросил Артемий от двери. — Борт мне Гаврила проконопатил, руль перевесил, лодья готова. А товар у меня на борту с Ильина дня. По твоему слову, Роман Матвеевич.

Гаврила не поднял головы. Марта перестала писать.

— По моему, — сказал я. — Слово было дурное. Поэтому другого дня сегодня никто не услышит — ни ты, ни Бек. Пойдём, когда «Мари» нагрузится. День скажу накануне вечером, тем, кто вошёл.

— Две недели стоять?

— Стой. Или иди один. Хансовы люди в мае пошли одни. Сегодня они у меня держали парус. Спроси у Ханса, сколько это стоило.

Артемий посмотрел в окно, на «Угорь» у свай, где Ханс сидел на корме и чинил рукавицу. Потом отошёл от двери и сел на лавку.

Мартен всё это время что-то считал, шевеля губами.

— Если «Угорь» всё одно идёт с «Мари», — сказал он медленно, выбирая слова, — я иду в тот же день. Следом. Вода одна. Зачем мне платить за ту же воду?

— Туда — одна, — согласился я. — Иди. «Мари» отвалит у всей пристани на глазах, не прозеваешь. А с косы я тебе ещё и рукой помашу.

Петер перевёл. Бек хмыкнул.

— Только назад ты повезёшь уже не товар, а деньги, — сказал я. — Тех, кто в листе, я у устья жду, пока не придёт последний, и веду до пристани. Сунется кто к ним — «Угорь» встанет поперёк. Не встанет — они с меня спросят при всём береге. А ты с меня не спросишь ничего. Пойдёшь хоть борт о борт с нами — всё равно пойдёшь один. А где брали одиноких, ты сегодня видел.

Мартен ещё пошевелил губами и постучал костяшкой по краю верстака.

— Пиши меня.

Марта записала. Писала она мелко и ровно: кто вошёл, с чем идёт, половина — в день выхода, половина — у устья на возврате.

— Теперь ты, — сказал я ей. — За моряков, за купцов, за всё это — тебе доля с платы. Скажи сколько.

Марта дописала строку, отложила перо и только тогда подняла голову.

— Свой товар я пущу с караваном. Немного. Плачу за него, как все. А с платы возьму столько, сколько беру с любой проводки, которую сговорила. — И назвала долю.

Доля была меньше той, что я собирался ей дать.

— Я думал дать больше.

— Я знаю, — сказала Марта. — Поэтому и назвала сама.

— Пиши.

Она написала. Бек следил за нами обоими, переводя глаза с неё на меня, потом сказал Петеру что-то вполголоса. Петер не перевёл.

— Это не для перевода, — сказал он.

На прощание Бек достал из-за пазухи монету и положил на верстак — задаток, чтобы место его я не продал другому. Гаврила посмотрел на монету, как смотрел на доску с сучком. Первые деньги «Угря». По уговору с Лобановым с них полагалась доля тем, кто «Угорь» брал: стрелкам Прохора, людям Никиты, своим. Левкина — сестре.

Вечером я позвал своих к себе. Позвать оказалось просто. Дальше пошло хуже.

Печь в малой комнате я топил первый раз. Тимофей топил её всё лето и ни разу не сказал, что у неё нрав: заслонка шла туго, тяга была только при открытой двери в сени, а при открытой двери дым шёл в сени. Горшок с кашей я задвинул ухватом со второго раза и пошёл за водой. Когда вернулся, каша снизу пригорела, а сверху ещё не сварилась.

Засов Тимофей поставил на совесть: изнутри, тугой, без стука. Каждый, кто приходил, стучал, и я шёл от печи к двери, отодвигал засов, впускал и возвращался к каше. Гаврилу с Федотом я впустил, когда каша ещё была кашей. Петера — когда она начала пахнуть. Егора — когда она пахла уже на весь двор.

— Ульяна прислала, — сказал Егор с порога и поставил на стол горшок, обмотанный тряпкой. — Говорит: Лис со двора ушёл, у них теперь уголья едят. — Он потянул носом. — Не соврала.

В горшке были щи.

Марта пришла с хлебом и свечой. Свечей у меня не было. Где их брал Тимофей, я за всё лето так и не спросил. Марта заглянула в малую комнату, посмотрела на печь и прикрыла заслонку наполовину.

— Тимофей её с вечера прикрывал, — сказала она. — Чтобы утром не уговаривать.

Стол — две доски на козлах — Микк собрал в большой комнате под моей стеной, под нарисованным углём причалом, у которого рядом с «Чайкой» стояло второе судно без имени. Настоящее стояло за окном у свай. Хансовы ушли в корчму у пристани: моряки, сказал Ханс, пьют там, где их нанимали. Фома пришёл, взял миску щей и унёс её на сходню «Угря». Звать его назад никто не стал.

Федот ел левой рукой, правую он держал на колене, в полотне. Микк сел рядом с ним и подкладывал ему хлеб.

— Лиса твоего видел, — сказал Егор, макая хлеб в щи. — У бочара. Обручи набивает. Бочар говорит: руки хорошие, только не разговорчив.

— Это он при бочаре, — сказал я.

Егор хмыкнул в миску.

Спор начал Петер. Он весь вечер молчал, а за второй миской сказал, ни к кому не обращаясь:

— У поворота сегодня было близко.

— Близко — это у меня под стеной, — сказал Егор. — Каждый вечер.

Петер медленно повернулся к нему.

— Под стеной река. В реке воды мало и вся видна.

— Я за Петера, — сказал я. — Он сегодня ни разу на мель не сел.

— Он сегодня ни разу и под стеной не был, — сказал Егор. — Река тем и топит. Море, оно море и есть, его всякий боится. А реку кто боится? Никто. Сядет пьяный в лодку под самой крепостью, течение его возьмёт у камней — и нет его. Это вода?

Петер поискал глазами воду. Воды в комнате не было, и он посмотрел в кружку.

— В море