Нарвский нахал - Константин Градов

День выхода Гаврила сказал мне вчера вечером, в мастерской, при закрытой двери. Положил рубанок на верстак, вытер ладони о фартук и сказал: «Завтра можно». Больше никому. Я передал его тем, кому сегодня стоять на «Угре»; Лобанову — с Егором, последним перевозом; и ещё трём купцам, каждому у него дома: утром быть у наших свай, а зачем — увидят сами.

Ильин день, на который я в июне с палубы созвал весь берег, прошёл неделю назад без нас. Пеньку Марта достала ещё после пожара; за две недели после Чёрного ручья верёвочник свил новое, Гаврила заменил на «Угре» всю снасть, посечённую в бою, и перевесил руль на новые петли. Две дыры, прожжённые в парусе в день пожара, зашили Хансовы люди в первый же день, без просьбы. Заплаты вышли темнее паруса.

Людей привела Марта. Их судно в мае взяли за устьем — то самое, про которое мне в июне рассказывал рябой лодочник: шкипер не стал платить «Грифу», и через два дня его нагнали у морского берега. Двоих тогда порубили, остальных высадили на берег, и до Нарвы они добирались кто на чужой лодке, кто пешком. Шкипер остался без судна, а его люди — без работы и без платы. Два месяца они жили при корчме у пристани: разгружали чужие лодьи, чинили чужие сети. Их было семеро. Старшим у них был Ханс — немолодой, жилистый, в вязаной шапке, которую он не снимал и в жару; по тыльной стороне правой ладони у него шёл белый рубец от каната. По-русски он знал столько, сколько нужно на пристани, и ни словом больше.

В первый день он обошёл «Угорь», как я обходил бы чужой док, — молча, всё трогая руками. У кормы, на новых досках настила, остановился и постучал каблуком.

— Здесь лежал, — сказал он. — Связанный. Лицом вниз. — Подумал и добавил: — Доски были другие.

— Те сгнили, — сказал Гаврила.

Ханс кивнул, будто это решало дело, и позвал своих с берега.

Купцы пришли к сваям раньше, чем Фома убрал сходню. Первым — Артемий, в своём синем кафтане. Он перекрестился на «Угорь», потом на реку и только тогда ступил на сходню. За ним поднялся Мартен, нарвский немец из тех, что после взятия остались в городе, плотный, с короткой шеей. Взойдя на борт, он постучал костяшкой пальца по борту, будто по бочке, которую собирался купить. Третьим был сухой старик в чёрном долгополом кафтане, с тяжёлым перстнем на большом пальце. Этот ни по чему не стучал и ни на что не крестился. Он встал у борта и стал смотреть на Хансовых людей у паруса.

Марта пришла последней и встала в стороне от купцов. Старика и Мартена ко мне привела она.

Микк отвязал кормовой конец и бросил его на палубу так, чтобы все видели, что бросил он.

С утра тянуло слабым ветром с берега, и река сама понесла нас вниз. Ханс сказал своим два слова по-своему, и парус пошёл вверх — с заплатами, с новым рыжим канатом, с тугим хлопком, когда его забрал ветер. Палуба под ногами ожила и пошла вбок. Вода зашипела вдоль борта.

Артемий схватился за борт обеими руками.

— Не опрокинет?

— Опрокинет — с ветра спрашивай, — сказал Гаврила, не оборачиваясь. — Потечёт — тогда с меня.

Гаврила стоял у кормы и слушал корпус, склонив голову к доскам. На верфи после ремонта у нас бывали ходовые испытания: заказчик на мостике с секундомером, акт на сорок листов, а все, кто чинил, стоят у борта и ждут, где застучит. Сегодня заказчиков было трое, секундомера не было, а платить они пока не собирались. Я стоял на корме рядом с Петером и ничего не делал: Петер держал руль, Ханс — людей, Гаврила — свою работу. Ничего не делать оказалось труднее всего.

У устья я велел встать под левой косой, ближе к дюнам. С реки это место не видно, с моря — тоже.

— Здесь он и стоял, — сказал я купцам. — Тот, кто брал одиноких. В тени дюн. Ждал, когда из устья пойдёт гружёная лодья.

— Кто — он? — спросил Артемий.

— «Угорь». Вот этот.

Мартен перестал стучать по борту. Ханс у мачты повернул голову и снова отвернулся к своим.

— А теперь здесь будешь стоять ты, — сказал старик с перстнем.

— Буду.

— До осени?

— Пока служба не позовёт.

Старик кивнул, будто услышал цену, и больше ни о чём не спрашивал.

Петер ещё утром сказал, что к полудню ветер повернёт с моря. Ветер повернул, сырой и ровный, и запахло солью. Мы поели хлеба с рыбой, и Ханс уже поставил людей к парусу, когда из-за косы, с моря, показался чужой парус.

Петер глянул и сказал:

— «Мари».

— Узнал?

— По заплате. Бек второй год обещает себе новый парус.

Рукав куртки у Бека тоже был чинён тёмной тканью. Хозяйство у шкипера было последовательное.

Мы пропустили «Мари» вперёд: в устье один глубокий ход, и большой корабль в нём не обгоняют. Она прошла мимо нас грузно, низко сидя в воде, — с моря Бек шёл с товаром. На корме я увидел его самого, с облупленным на море носом. Он узнал Петера и поднял шапку, потом узнал меня, и шапка остановилась в воздухе.

Вверх по реке пошли следом за ней. Ветер с моря дул нам обоим в корму, и на прямой воде большой парус «Мари» тянул хорошо. Мы догоняли медленно. Купцы перешли на нос и встали у борта все трое, рядом с Мартой. Артемий забыл держаться.

На том повороте, где в июне «Мари» разворачивало к мелкой кромке, река уходила вбок, и ветер пришёлся сбоку, почти навстречу. «Мари» повело. Её люди тянули канаты, кормщик налегал на руль, корабль держался глубокого хода у правого берега, но шёл всё тише, и парус у него стоял наполовину пустой. Между её бортом и правым берегом оставалась тёмная полоса воды.

— Петер.