Нарвский нахал - Константин Градов

— Кошель пойдёт к Даниле Андреевичу вместе с тобой. Продавай другое.

— Отпусти — скажу, где Керт отдаёт, — сказал Яан.

— Скажи. Потом поглядим.

Он посмотрел на меня, на Тимофея в дверях, на Егора у окошка.

— Сегодня узнал бы. Он меня туда и вёз.

— Первый раз?

— Первый.

— Не врёт, — сказал Тимофей от двери. — Кто к рыбаку на вечер едет, тот весы с собой не берёт. Он всё своё добро в мешок сложил.

Яан покосился на него без всякой благодарности.

— Я торговый, — сказал он. — Что у меня есть, то и продаю. Мой путь — от пристани до этой лавки. Дальше не мой, и продать мне его нечем.

— Почему сегодня не лодкой с пристани?

— В субботу на пристани говорили: лобановский лодочник ходит, спрашивает, кто бородатого к Чёрному ручью возил. — Он покосился на Егора. — А Сенька который день про погоду. Сенька! Когда первый болтун на торгу молчит, товар порченый. Уходить надо, пока цену дают. Пришёл за деньгами — и вниз.

— Старался ведь, — сказал Егор в окошко.

— Сенька при тебе про лодку молчал? Про ручей?

— Про погоду, — сказал Яан. Это слово он выговорил так, будто его обвесили.

— Сеньку Даниле Андреевичу назову как есть, — сказал я Егору. — Лодку дал за деньги. Слово держал.

Егор кивнул и посмотрел в окошко на солнце.

— Лодки мне к вечеру сдавать, Роман Матвеевич.

— А мне до темноты угол смотреть, — сказал Тимофей.

Я велел Яану встать.

Тимофей с Егоровыми ушли назад берегом, как пришли. Керта везла вторая лодка, а его чёлн шёл за нами на привязи: в нём сидел конопатый с коротким веслом. Против течения шли на всех вёслах. Яан сидел у меня в ногах связанный и до самого города молчал. Только у наших свай поднял голову.

— Скажешь Лобанову, что я сам всё рассказал?

— Скажу, что рассказал. Сам или нет — он у тебя спросит.

Лобанов принял обоих у старого амбара под ивангородской стеной, где сидели люди Роте, и велел развести по разным углам. Меня он выслушал до конца, ни разу не перебив. Черепки Тимофея я выложил ему на ладонь. Про Сеньку он сказал, что решит сам. Кто отвечает, на этот раз не спросил.

Назад меня перевёз Егор на своей лодке. Солнце садилось за Нарву, и вода у наших свай была красная.

У забора со стороны берега стояли лодочник с мокрыми рукавами, чью лодку Гаврила взял в работу, и двое соседей. Ждали, видно, давно.

— Роман Матвеевич! — крикнул лодочник, едва Егор ткнулся в сваи. — Говорят, взяли кого-то у Чёрного ручья?

— Кого взяли — скажет Данила Андреевич.

— А «Угорь»-то теперь когда? На Ильин?

На дворе стало тихо. Гаврила у мастерской опустил рубанок. Фома на сходне поднял голову. Микк так и стоял у бочки с полным ведром.

— Не знаю, — сказал я.

Лодочник подождал, что я скажу дальше. Я ничего не сказал.

— Как не знаешь? Ты ж хозяин.

— Хозяин, — согласился я и пошёл в мастерскую.

Гаврила вошёл следом, за ним Фома с багром и Микк. Федот сидел у верстака с рукой на перевязи.

— Не знаешь, значит, — сказал Гаврила.

— Не знаю. Ты мне ещё не сказал.

Гаврила хмыкнул и сел на край верстака.

— Теперь так, — сказал я. — День выхода, что «Чайки», что «Угря», знает тот, кому в этот день на вёсла. Накануне вечером, не раньше. С купцами рядимся здесь, а не на брёвнах у пристани, Петеру я скажу сам. Кто спросит на берегу, что готово и когда пойдём, — вы не знаете.

— А ты? — спросил Фома.

— А я, слышал, тоже не знаю. Когда «Угорь» будет готов, Гаврила скажет мне одному. Я скажу тем, кто пойдёт.

— Это как мне вчера — «утром скажу»?

— Как вчера.

Фома кивнул с таким видом, будто порядок этот завёл он сам.

— А если не скажу? — спросил Гаврила.

— Тогда и я никому не скажу.

Федот засмеялся первым и тут же придержал больную руку.

Когда я вышел, у моей двери стучал молоток. Тимофей ставил засов, дубовый, свежевыструганный, ещё белый; скобы он, видно, выпросил у Гаврилы. Он вбил последний гвоздь и двинул засов туда и обратно. Засов ходил туго и без стука.

— Изнутри, — сказал он. — Теперь к тебе без спросу не войдут.

Сума с новой лямкой стояла у стены. Сапоги на нём были уже сухие.

Я дал ему за день столько же, сколько Егор платил своим. Тимофей посмотрел на деньги и убрал их.

— За тропу возьму, — сказал он. — Ручей — это я сам.

Он закинул суму на плечо.

— А ты постучишь? — спросил я.

Тимофей усмехнулся краем рта.

— Постучу, — сказал он. — Коли дома будешь.

Он вышел за ворота и свернул вдоль берега, к пристани.

Егор сидел на сходне «Угря» рядом с Фомой и строгал всё тот же черенок. До черпака у него сегодня руки так и не дошли.

— Ульяна завтра щи варит, — сказал он. — Приходи. Посидишь, послушаешь, кто про твой корабль спрашивает.

— Молча?

— Молча. Сегодня у тебя выходило.

Яан и Керт сидели по разным углам амбара, и в среду до света вниз к морю никто не уйдёт. День выхода Гаврила теперь скажет мне одному, а я — тем, кто пойдёт на «Угре» в море. Таких людей у меня пока не было.