Нарвский нахал - Константин Градов

Чёлн подходил к мыску.

Я выбрался на край камыша, к самому песку, и оглянулся на Егора. Над камышом поднялось весло.

С мыска из травы вскочил человек и замахал шапкой. Из-за мыска наперерез челну вылетела вторая лодка, все вёсла разом.

Сивый упёрся веслом и развернул чёлн на месте. Против течения на коротком весле от лодок не уйти. Он погнал чёлн назад, к устью.

Сверху, из камыша, выходила Егорова лодка.

Чёлн ткнулся в песок. Бородатый с мешком прыгнул на намыв, упал на колено, вскочил. Глянул вниз по реке, вверх. Лодки. Тропа.

Я вышел из камыша на песок, к началу тропы. С весла текло.

Он увидел меня, повернулся и побежал в ручей, под ольху, вверх по воде.

— Поверху! — сказал я плечистому. — По тропе вдоль ручья. Не давай ему вылезти на твою сторону.

Гребец побежал по тропе с багром. Мы с конопатым пошли в ручей.

Под ольхой ручей был узкий, по колено, с вязким дном. Вода в нём стояла чёрная, торфяная, ног в ней не было видно. Бородатый бежал, увязая, хватался за корни. Мешок он не бросал.

Впереди, в ольхе, затрещало. Из-за поваленного ствола поднялись Егоровы, старший и белобрысый, а между ними посреди ручья встал Тимофей — босой, с подвёрнутыми портами, сапоги связаны и перекинуты через плечо. В руке у него была палка.

Бородатый остановился.

Справа над ним, на тропе, стоял мой гребец с багром. Слева — глина и корни, отвесно. Сзади — я.

Он обернулся ко мне. В руке у него был нож, короткий, с костяной рукоятью, каким режут хлеб и бечёвку.

Я выставил весло лопастью вперёд.

Он ударил по лопасти. Нож соскользнул по мокрому дереву.

Я повернул весло и ударил ребром лопасти по запястью. Нож ушёл в чёрную воду.

Белобрысый перехватил его сзади за локти. Бородатый рванулся раз, другой и обвис, только дышал.

— Я торговый человек! — По-русски он говорил гладко, по-торговому. — Я никого не трогал!

— Вот и поторгуемся, — сказал я. — Наверху, где сухо.

Когда мы вывели его на намыв, Егорова лодка уже стояла бортом к челну. Сивый сидел в челне, положив весло поперёк колен, и не грёб, и рук не прятал.

— Этот не бегает, — сказал Егор. — Этот своё отбегал.

Старший второй лодки подвёл её к намыву и спросил, кого ещё ловить. Ловить было больше некого. Его человек с мыска брёл к нам по краю камыша, мокрый до пояса, и нёс в руке шапку, которой махал.

Тимофей сел на песок и стал обуваться. Ноги у него были чёрные по колено, порты мокрые до пояса.

— Наверху у края поляны с утра сидел этот. — Он кивнул на сивого. — Лицом к дороге. Нашу тропу видел всю. Пошли бы — заметил бы нас, не доходя до избы.

— И вы пошли ручьём.

— Лесом к ручью, ручьём вниз. Под избой там яр, с бугра не видать. По илу долго. Бородатый с утра был в избе, я его на колоде видел, пока мы лесом шли. Пешком пришёл, дорогой. Потом они оба над нами по тропе прошли — к челну. Выходить было поздно.

— А щепа?

— Не пускал. Мы ж не у избы сидели. Пусти я её — вы бы решили, что тропа наша.

Он снял шапку, вынул из неё тряпицу с бечёвкой, ощупал и сунул обратно. Тряпица была сухая.

— Я думал, ты в ручье, — сказал я.

— А я думал, ты тропу возьмёшь. — Тимофей натянул второй сапог. — Ты всегда берёшь, что на виду.

Егор засмеялся в голос, первый раз за день.

Изба на бугре оказалась ниже, чем виделась с реки, в рост человека, с дерновой крышей и чёрной от копоти дверью. Внутри на жердях над залитыми углями висели лещи, ещё влажные. Пахло дымом, рыбой и мокрой золой.

Бородатого посадили на лавку у стены. Вблизи я его разглядел: борода по щекам тёмная, густая, а подбородок выбрит, недавно, с порезом. Куртка суконная, добротная, не по жаре, мокрая до пояса. Тимофей развязал его мешок и выложил на лавку запасные сапоги, рубаху, весы в кожаном чехле и кошель. Сам встал у двери. Егор встал у окошка.

— Сети ставить, — сказал я.

Бородатый не понял.

— Сенькину лодку ты нанял двоим своим. Сети ставить.

— Не моим, — быстро сказал он. — Его. — Он кивнул в окошко, на сивого, которого Егоровы вязали у шестов. — Они пришли с ним снизу, ночевали тут. Мне сказали: нужна лодка у нарвского берега на день, и чтоб никто не спрашивал. Я нанял. Что они с ней…

— И день им сказал, когда «Чайка» уйдёт.

Он помолчал.

— Сказал.

— И угол.

— Угол я сам видел. Сидел в лодке с удой у ивняка, когда ваши тюки носили. Это правда, это я видел. А что жечь будут — не знал. Мне за жжёное не платили.

— Кто он? — Я кивнул в окошко.

— Керт. Рыбак с устья. — Заговорил он медленнее, взвешивая каждое слово. — Я Яан. Сижу на нарвской пристани, беру сушёную рыбу на продажу. Слушаю. На пристани всё говорят, спрашивать почти не надо. Когда надо — нанимаю лодку до ручья, и перевозчик по дороге сам расскажет больше, чем спросишь. По вторникам здесь Керт. Приходит снизу в понедельник к ночи, коптит рыбу, ждёт меня. Я говорю ему, что слышал, он мне платит. В среду до света уходит вниз.

— Кому несёт?

— Не знаю.

— Вреде?

— Имя слышал. От Керта. В лицо не видал.

— Что тебе велели узнать?

— Про ваш корабль: когда выйдет, много ли на нём людей и кто из купцов пойдёт за ним в море. Последнее Керт повторил мне дважды.

Эти слова я помнил. Сам их и сказал, в июне, с палубы.

Яан посмотрел на кошель, лежавший на лавке.

— Кошель возьми, — сказал он. — Там