Провал - Роман Воскресенский
— Три направления, — сказал Архон, когда Громов, Рогов и Марина остановились посреди зала, разглядывая конструкции. — Арка первая, малая: сопряжена с точкой на поверхности Северного Урала, в восьмистах метрах от текущего местоположения, замаскированной под скальное образование в ельнике. Арка вторая, средняя: сопряжена с планетой, обозначенной в архивах как Эдем. Арка третья, большая: сопряжена с орбитальной базой «Форпост», обратная сторона Луны. Энергии для третьего направления недостаточно.
Только средняя арка отзывалась слабым, едва заметным свечением — тем же янтарным оттенком, что вёл Громова по коридорам в первые дни, только здесь свет казался истощённым, на грани угасания, — будто система тратила последние крохи мощности, чтобы просто удержать канал в состоянии готовности, не более того…
Рогов обошёл зал по периметру тем же оценивающим шагом, каким обходил Цитадель в первый час знакомства с ней, — не восхищаясь, а прикидывая практическое значение увиденного. Он остановился напротив большой арки, задрав голову, разглядывая её верхнюю часть, растворяющуюся в полумраке свода.
— И через это можно попасть на другую планету, — сказал он, не как вопрос, а как формулировку, которую хотел услышать подтверждённой вслух, прежде чем принять её как рабочий факт.
— При достаточной энергии, — сказал Архон.
— А сейчас?
— Только первое направление. И то — с трудом.
Рогов кивнул, укладывая это в общую картину с той же методичностью, с какой укладывал в неё всё остальное с момента спуска в боковой ход, — факт за фактом, без попытки прожить каждый эмоционально прежде, чем перейти к следующему.
— Планета, — сказал он, всё ещё глядя на среднюю арку. — Обитаемая?
— Данные ограничены, — ответил Архон. — Терраформирована Предтечами. Наличие разумной жизни не исключено, но не подтверждено на текущем уровне доступа к архиву.
— Значит, когда-нибудь, — сказал Рогов, — не столько спрашивая, сколько формулируя вслух масштаб того, во что он только что оказался вовлечён…
— Возможно, — сказал Архон.
— Механика ключа, — сказал Архон, когда Громов занял позицию напротив малой арки, — не является техническим процессом в привычном смысле. Требуется резонансный импульс, генерируемый нейронной структурой Носителя, — концентрация определённого типа, синхронизированная с частотой готовности портала… Это не техника. Это твоя биология…
— Как я должен это почувствовать? — спросил Громов. — Я никогда прежде не делал ничего подобного.
— Не могу дать точную инструкцию, — сказал Архон. — Протокол Создателей описывает результат, не процесс его достижения на нейронном уровне. Носители различались в том, как именно приходили к резонансу. Предлагаю отправную точку: представь портал не как преграду, требующую преодоления усилием, а как естественное продолжение себя — и позволь ему открыться…
Громов кивнул, хотя формулировка его не воодушевила… Она слишком напоминала восточные духовные практики из книг, которые он никогда не воспринимал всерьёз… Он отвёл взгляд и сосредоточился на арке перед собой…
Ничего.
Он попробовал снова, сжимая внимание в точку, тем способом, каким концентрировался перед выстрелом в прежней жизни, — узкий луч воли, направленный на единственную цель.
Ничего.
Третья попытка. Четвёртая. Пятая. Громов работал методично, тем же способом, каким отрабатывал любой новый навык за годы службы, — раскладывая процесс на составляющие, пробуя вариации, отмечая, что менялось при каждом изменении подхода, хотя менять было, по сути, нечего: арка оставалась тёмной, свечение среднего портала не колебалось ни на йоту от его усилий.
— Что-то меняется, — спросил он после седьмой попытки, — когда я делаю это иначе? Дыхание, поза, направление взгляда.
— Регистрируемых изменений в резонансном контуре нет, — сказал Архон. — Ни один из вариантов подхода не приблизился к пороговому значению сильнее прочих.
Громов принял это как данность и продолжил тем же способом — не потому, что метод срабатывал, а потому что отсутствие видимого прогресса не было основанием останавливаться, пока оставался хотя бы один неопробованный вариант.
К десятой попытке пот на висках стал заметным, хотя физической нагрузки процесс не требовал вовсе, — усталость была другого рода, той, что накапливается от предельной концентрации, а не от мышечной работы. Рогов стоял у стены, скрестив руки, наблюдая молча — потому что пятнадцать лет совместной работы научили его точно: есть моменты, когда любое слово, даже поддерживающее, только мешает…
Марина сидела на краю одного из постаментов и тоже молчала, — не уходила — присутствие, не требующее ничего в ответ, просто остающееся рядом на случай, если понадобится.
Попытки одиннадцать, двенадцать, тринадцать проходили в той же тишине. С каждой последующей попыткой Громов чувствовал, как накапливается раздражение — тщательно скрываемое, не позволяющее себе прорваться наружу ни единым жестом, но реальное, растущее с каждой безрезультатной попыткой так же неотвратимо, как усталость…
Попытки с четырнадцатой по семнадцатую слились для него в единый, монотонный цикл — сосредоточиться, толкнуть волю в сторону арки, ощутить отсутствие результата, отпустить на секунду, начать заново. Где-то на семнадцатой попытке он поймал себя на мысли, что впервые за две недели здесь столкнулся с задачей, которую не мог решить с помощью упорства, методичности. Именно методичность была тем инструментом, которым он привык взламывать любую проблему, поддающуюся анализу… Портал не поддавался. Или проблема не решалась с помощью привычного для него подхода.
К двадцатой попытке дыхание стало заметно ровнее, чем требовалось бы для человека, не совершающего физической работы, — тело компенсировало напряжение разума тем же способом, каким компенсировало напряжение боя, автоматически, без сознательного участия.
На двадцать первой попытке Громов остановился.
Он опустился на пол зала — прямо там, где стоял, скрестив ноги, спиной к холодному постаменту арки, — и на секунду в этом жесте было что-то настолько не похожее на прежнего Громова, что Марина невольно подалась вперёд.
— Носитель, — сказал Архон, и в голосе прозвучало нечто похожее на беспокойство.
— Молчи, — сказал Громов, не открывая глаз.
Пауза, повисшая после этого слова, была долгой — Архон не издал ни звука, будто действительно выполнил просьбу буквально, а не просто сделал паузу перед следующей репликой.
Громов сидел неподвижно, дыхание ровное, лицо расслабленное настолько, что Рогов, наблюдавший за ним, на мгновение подумал, не заснул ли он прямо здесь, на полу зала. Но это было не сном. Громов узнавал это состояние именно по следам прежнего опыта — оно приходило не тогда, когда он