Нарвский нахал - Константин Градов

Тимофей стянул сапог и стоял с ним в руке, ничего не говоря. Я замолчал.

— Нет, — сказал я. — Где сесть и когда — смотри сам. Ты эту тропу знаешь ногами, а я видел её с воды.

— Посмотрю, — сказал Тимофей и повесил сапог обратно на кол.

Старший из Егоровых понял, что разговор кончился, подошёл от ворот и вытащил из-за пазухи горсть белой щепы, сосновой, свежей, длиной в палец.

— Егор с вечера настругал. Как станете у избы — по ручью пускайте. Ручей тёмный, щепа белая, он с устья увидит.

Я кивнул на Тимофея. Старший отсыпал щепу ему в ладонь.

Через час они ушли: Тимофей впереди, в непросохших сапогах, Егоровы следом.

Фома так и сидел на сходне, багор поперёк колен.

— Вчера говорил — утром скажешь, — напомнил он.

— Сидишь тут. Днём тоже.

— А ты?

— А я в лодке.

Фома подумал и устроил багор поудобнее.

Егор привёл лобановские лодки к нашим сваям ближе к полудню. В каждой сидело по пятеро. Вторая, не задерживаясь, пошла дальше вниз, а я сел в Егорову на свободную скамью и надел ту же чужую шапку, что в воскресенье.

У Чёрного ручья вторая лодка ушла за мысок и пропала. Её старший, широкий в кости мужик, высадил одного своего на мысок, и тот залёг в траве под кустом, лицом к устью. Мы вошли в камыш выше ручья. Гребцы подтянули лодку за стебли, пока нос не сел в ил, и камыш сомкнулся у нас за кормой.

Сквозь стебли было видно устье: песчаный намыв, ручей, прорезавший его тёмной полосой, ольху над ручьём. Тропа начиналась у намыва с нашей стороны и уходила вверх вдоль ручья, под ольху. За ручьём, до самого мыска, тянулись топь и камыш. Над ольхами торчали шесты для сетей и край крыши, а за крышей поднимался дым, тонкий и ровный.

— Не пустая, — сказал Егор одними губами.

Он достал из мешка ложку и нож и стал строгать. Стружку он складывал в шапку на коленях: белое на воде сегодня было знаком.

Ждали долго. Слепни нашли нас первыми. Гребцы били их на шее ладонью, без звука, и вытирали ладонь о порты. Рубаха у меня под мышками промокла насквозь. К середине дня солнце встало над ольхой и било нам в глаза. По ручью плыли листья и сор. Щепы не было.

Гребец постарше развязал узелок с хлебом, поймал взгляд Егора и завязал обратно. Лодки Лобанов дал до вечера, и другого вторника он мне не обещал. Я дважды привставал со скамьи — пройти тропой самому, поглядеть, — и дважды садился: человек на тропе с реки виден так же, как с бугра.

В тот час, когда, по словам перевозчиков, Яана привозили к ручью, сверху показалась лодка. Заплату на её носу я разглядел прежде людей: та самая, что возила его в июне. Наш конопатый гребец на носу пригнулся. В лодке сидел купец с бочонками, на вёслах — старик. К ручью старик не повернул. Прошёл мимо устья, мимо мыска и ушёл вниз, к морю.

— Купца к устью повёз, — сказал Егор, не поднимая головы от ложки.

Стружки в шапке прибывало, черенок у ложки понемногу тоньшал. Дым над ольхой шёл прежний.

— От твоего ни щепки, — сказал Егор.

— Нет.

— И бородатого нет. Пристань, Роман Матвеевич, она болтливая. Я спрашивал тихо, да ведь и меня спрашивали.

— Придёт. Ему здесь платят.

— А твоих наверху, может, взяли.

— Взяли бы — дым бы погас. Кто станет огонь держать, когда у него под окном чужих вяжут?

— Тогда где они?

На аварии бригада, которая не выходит на связь к сроку, чаще всего жива и занята: ей не до того, чтобы докладывать. Тимофея я знал. Щепы нет — значит, к избе ему было не выйти. Бугор под избой голый, это я видел и с воды. Укрыться там можно только ольхой по ручью.

— В ручье, — сказал я. — Думаю, в ручье.

— Думаешь.

— Думаю.

Егор снял с ложки длинную стружку и положил в шапку.

— Если наверху никого, тропа пустая. Пойдёт он по ней — взять некому.

— Тропу возьму я.

— Из лодки?

— Из лодки — нет. Если он…

Егор поднял на меня прищуренный глаз.

— В лодке молчат, Роман Матвеевич.

— Я молчу.

— Ты громко думаешь.

Конопатый фыркнул в рукав и сделал вид, что бьёт слепня.

Солнце ушло за ольху, и тень от неё легла на камыш. Егор посмотрел на небо и ничего не сказал. До вечера оставалось меньше, чем мы уже прождали.

Дым над ольхой оборвался. Был — и нет, будто угли залили водой. Егор перестал строгать.

Из-под ольхи, по ручью, через намыв в реку выскользнул чёлн — узкий, долблёный, низкий. На корме сидел сивый мужик, босой, с закатанными выше колен портами, и правил коротким веслом. На носу, лицом к реке, — человек в тёмной шапке, с мешком на коленях. Борода у него была тёмная.

Двое. Чёлн вышел на реку и повернул вниз, вдоль берега, к мыску.

Если это был Яан, то к ручью он сегодня не приплыл. Он от ручья уходил.

— Знак на мысок, — сказал я Егору. — Как только я буду у намыва.

— За мыском наши.

— За мыском он увидит их издали и уйдёт в камыш ниже мыска. Там у нас никого. Мне он нужен тут, у тропы. — Я вытащил со дна запасное весло. — Вы двое — со мной. Багор, верёвку. Егор, как они повернут — выводи лодку к устью и держи чёлн. Тропа моя.

Конопатый и плечистый гребцы перелезли за мной через борт.

Вода в камыше была по пояс, тёплая сверху и холодная у колен. В ил мы проваливались по щиколотку.

Мы шли камышом к намыву, раздвигая стебли. Ладони я изрезал об осоку.