Нарвский нахал - Константин Градов

— Изба пустая, — сказал Егор, не поднимая глаз от сети. — Во вторник будет не пустая.

В сеть попал лещ, широкий, как лопата. Егор вынул его, подержал и бросил на дно лодки.

— Ульяне, — сказал он. — Чтоб не спрашивала, где был.

Вечером мы сидели на палубе «Угря»: я, Егор и Тимофей.

— Чего его по кустам ловить? — сказал Егор. — Сядет к перевозчику — и пусть плывёт. На полдороге и возьмём. Две лодки на одну.

— На воде он увидит нас издалека, — сказал я. — Чужая лодка идёт наперерез — что он сделает? Выкинет за борт всё, что при нём, и скажет, что ехал за рыбой. А перевозчик сидит с ним в одной лодке и ни при чём. На берегу он нас не ждёт. Выйдет у ручья, пойдёт по тропе — там и возьмём. Сверху тропа, снизу вода, сбоку ручей. Одна твоя лодка в камыше выше устья, другая за мыском.

— А кто в избе?

— Не знаю.

Егор прищурился и ничего не сказал.

— Тропу сверху я возьму, — сказал Тимофей. — Завтра пройду её засветло, от дороги до бугра. Во вторник там топтать нельзя.

— Кого тебе дать?

— Двоих у Егора. Кто по лесу ходит, а не топает.

— Дам, — сказал Егор. — А ты, Роман Матвеевич, со мной в лодке. В лодке, гляди, тоже молчат.

— Знаю. Меня Ульяна учила.

В понедельник утром Тимофей ушёл с двумя Егоровыми на тропу, а я переправился к Лобанову.

— Нашёл? — спросил он, едва я вошёл.

— Знаю, где он будет. Завтра после полудня, у Чёрного ручья, ниже города, на нарвском берегу. Три вторника подряд он нанимал у нарвской пристани лодку до ручья, всякий раз другую, и сидел там в рыбацкой избе до вечера. Кто его там ждёт, не знаю.

— Перевозчик, чья лодка?

— На пристани. Возит.

— Почему не у меня?

— Пропадёт с пристани болтун — заметят все. И тот, кого мы ждём, тоже.

— Кто отвечает?

— Я.

Лобанов помолчал.

— Лодки — до вечера вторника, как сказано, — сказал он. — Человека — ко мне живым. Перевозчик за лодку ответит.

— Ответит. После вторника.

— После вторника.

Я уже взялся за дверь, когда писец поднял голову от стола.

— Нечаев. Твоя бумага.

Он вытянул из-под стопки лист, подул на последние строки, сложил вдвое и подал мне.

— Дописал, — сказал писец. — Начал в мае, а ты за ней всё не шёл. Я уж думал, раздумал.

— Не раздумал.

— А что ж не шёл?

Ответа, который годился бы для писца, у меня не нашлось. Я сунул отпускную за пазуху и вышел.

К вечеру Тимофей с тропы ещё не вернулся: обещал к ночи. Егор, проходя мимо наших свай на своей лодке, придержал вёсла.

— Лодки у перевоза, люди по домам, как всегда, — сказал он. — Сенька весь день про погоду говорил. Про погоду у него выходит хуже, чем про жён, но старается.

Он оттолкнулся веслом и ушёл вверх, к перевозу.

Фома сидел на сходне «Угря» с багром, как сидел все ночи после пожара.

— Завтра куда, Роман Матвеевич?

— Утром скажу.

Фома пожал плечами и положил багор поперёк колен.

Отпускная лежала у меня за пазухой и хрустела, когда я наклонялся. Над крышей мастерской торчал горелый столб. Кто ждёт Яана в избе на бугре, я не знал. Лодки Лобанова были мои до вечера вторника, а другого вторника он мне не обещал.