Боги выше королей - Сергей Анатольевич Артюхин
Пабло обнял её покрепче и, поцеловав в шею, прошептал на ушко:
— Я люблю тебя, Лина. Ты — единственное, что у меня есть по-настоящему чистое.
— И Хуан с Мануэлой, — напомнила она.
— И они, да, — улыбнулся он. — И малыш в твоем животе. И, наверное, Тоби ещё.
Она засмеялась, почувствовав, как напряжение в его теле немного отпустило.
— Завтра, — сказала она сонно, — ты будешь думать о делах. А сегодня — ты просто Пабло, который вернулся домой. И мы идём спать.
Он ещё раз поцеловал её, на сей раз в висок. Наклонившись, взял её чашку и одним глотком опустошил. Чай был уже не горячим, а, скорее, теплым, с молоком и мёдом.
— Эй, я не разрешала пить мой чай!
— Это плата за сеанс психоанализа, любимая.
— Так я должна получать эту плату!
Вместо ответа, Пабло подхватил жену на руки и понес на второй этаж, думая о том, что он действительно пока не окончательно превратился в чудовище. Но теперь это превращение будет ему не так страшно, потому что у него есть его Лина. И пока она рядом, он сможет пережить всё. Даже самого себя.
Глава 21
Гражданская война в Ливане, как водится среди гражданских войн, была наполнена преступлениями, бессмысленной резней и реками крови. На середину 1987-го года она длилась уже двенадцать лет — и до её конца надо было ждать еще почти половину десятилетия.
Фатима Риад Саид Хобейки не помнила, когда в последний раз видела солнце. Она сидела в комнате в здоровенном бетонном подвале уже не помнила сколько недель или даже месяцев. Свет в её каморке давала единственная тусклая лампочка под потолком, чей жёлтый свет вырывал из темноты только топчан в углу, коврик для молитвы и чашу с водой.
Единственное, куда она ходила кроме этого места — это в большую комнату в дальней части коридора. Там она слушала молитвы и молилась сама. Там ей объясняли, что из себя представляет мир. Там она осознавала свою судьбу — стать орудием Всевышнего в борьбе с неверными.
Это осознание помогало — как и таблетки, которые ей давала одна из главных женщин в их общине. Таблетки, от которых мир плыл и становился мягким, как вата, а боль уходила куда-то далеко. Но боль возвращалась. Всегда возвращалась.
Фатима закрыла глаза, и перед ней снова встали лица. Мать, с криком закрывающая собой младшего брата, когда в дом ворвались вооружённые люди из фалангистов. Отец, пытавшийся загородить дверь — его застрелили первым, походя, даже не пытаясь разговаривать или ещё что-то делать. Сестра, которую они тащили за волосы, пока она кричала. А потом — она сама, и чужие руки, рвущие одежду, и запах пота, крови и сгоревшего пороха.
Ответный рейд радикалов из правохристианских формирований, отвечающих на зверства мусульман — и, как обычно, как с одной, так и с другой стороны страдали совершенно непричастные люди…
Девушка тогда выжила чудом: соседи нашли её под грудой тел. Полуживую, изнасилованную, в луже крови. А среди тех, кто тогда выжил, был опытный врач — палестинец, повидавший разного. Он и вытащил её, спася её тело от смерти. Тело, но не душу.
Она была не в себе, и хотя умма ей помогала, долго бы она не протянула — просто потому, что она не хотела есть, не хотела пить, не хотела мыться…она просто хотела умереть.
Её забрали от соседей, пообещав помочь. Якобы дальний родственник — и всем сторонам так было даже проще. И тем же вечером этот человек, разговаривающий с лёгким акцентом, сказал, что она была избрана Аллахом. И что выполнив его волю, она сможет воссоединиться со своей семьей в Раю.
Она согласилась, не раздумывая. Что ей было терять? Она уже потеряла всё.
Учителя давали ей еду, одежду, чистое постельное бельё. Учили читать и писать по-испански, говорили о джихаде, о мученичестве. И давали таблетки, от которых становилось легче.
— Ты станешь невестой Аллаха, — сказал ей однажды один из них, седой мужчина с умными глазами. — Ты очистишь землю от неверных, которые убивают наших братьев и сестёр. Ты — орудие гнева Его.
Фатима слушала, кивала, впитывала. Её душа, разорванная войной, жаждала смысла, и учителя давали ей этот смысл, простой и понятный: месть. Каждый день был похож на другой: молитвы, впитывание правил и простая тренировка: ходить по кругу с привязанной к животу тяжёлой сумкой. Щелчок — нажатие кнопки на коробочке. Раз за разом, день за днем, по сто, двести, триста, тысячу раз в день. Шаги — улыбка — щелчок.
Она училась улыбаться, когда хочется кричать. Училась читать суры мысленно, улыбаясь. Училась ходить, словно сумка — это её часть…
— Ты избрана для величайшего, Фатима. Ты отомстишь за всех мусульман. Аллах в мудрости своей подсказал нам, кто будет наказан гневом его.
Она подняла голову.
— Папа Римский, — учитель смотрел ей прямо в глаза. — Глава всех неверных. Он благословляет убийц мусульман. Он пьёт кровь наших детей. Он основа того, что происходит по всему миру.
Когда он снова приедет в Панаму, ты будешь там. Ты подойдёшь к нему с улыбкой, и ты нажмёшь кнопку. И Аллах примет тебя как мученицу. Повтори.
— Я подойду к нему с улыбкой и нажму кнопку. И Аллах примет меня как мученицу.
— Повтори.
— Я подойду к нему с улыбкой…
А ещё она знала, что надо выгадать момент, когда рядом с главой неверных будет один человек. Его имя ей ничего не говорило, но ей говорили, что он должен быть рядом.
Фатима сжимала кулаки и кивала. Она видела лицо Папы на фотографиях и даже кинопленке, которую ей давали смотреть, и в каждом его взгляде ей чудилась насмешка и та же холодная жестокость, что была в глазах людей, убивших её семью.
Фатима сжимала в руках чётки и шептала молитвы, перемежая их с обещаниями Аллаху. Она представляла, как входит в собор, как толпа людей расступается перед ней, как она видит белое облачение Папы, как её палец нажимает на кнопку — и мир взрывается. Она представляла, как её душа поднимается в рай, где её ждут родители и сестра, улыбающиеся и прощающие её. Она представляла блаженство — как после молитвы и выпитой благословленной воды.
Ей выдали одежду и