Нарвский нахал - Константин Градов

— Где ты был, когда он подошёл?

— На брёвнах сидел. Там ваш немец, Петер, с купцом рядился — завтра к морю. Я рядом сидел, слушал. Занятно же.

— Что он спросил?

— Правда ли, что «Чайка» завтра уходит. Я сказал — правда, с рассветом, при мне рядились. Со всеми гребцами и с немцем.

— Дальше.

— Дальше говорит: дай лодку на завтра, двоим моим, сети ставить. Дал вперёд, вдвое против того, что я беру. Я и дал. Он её вечером сам взял, сказал, люди его утром сядут, а лодку я заберу у Чёрного ручья во вторник поутру. Я и забрал. Пешком пошёл, берегом. А на лавке — вот это. — Он махнул рукой за борт, где на привязи стояла его лодка. — Я ж не знал! Я только вечером услыхал, что у вас горело, а утром гляжу… Не знал я, Роман Матвеевич!

— Тех двоих видел?

— Не видел. Христом-богом.

— Раньше он тебя нанимал?

— Нанимал! — Сенька обрадовался вопросу, на который было не страшно отвечать. — На той неделе, во вторник. До Чёрного ручья, и там ждать до вечера. Платил хорошо.

— Что он у тебя по дороге спрашивал?

— Да что все спрашивают…

— Что?

— Про корабль ваш. — Сенька заёрзал на парусе. — Спрашивал, когда выйдет да чего ему недостаёт. И много ли народу у вас на дворе ночует, — а я почём знаю? И где пенька будет лежать, в каком углу, — так и этого я не знаю, я не носил, так ему и сказал! А про остальное… Да что я такого сказал? Я не выведывал, я к вам на двор не ходил! Я на берегу стоял, как все! Что весь берег слышал, то и сказал!

Он вскочил с паруса. Голос у него вдруг стал громкий и весёлый. Сенька выпрямился и глянул поверх наших голов на берег, туда, где в июне стояла толпа.

— «Гаврила справит ему новую снасть, парус перешьём, канат сменим. Пеньку на этой неделе свезём — вон в тот сарай!»

Он показал рукой поверх крыши мастерской, на горелый столб.

— «На Ильин день „Угорь“ выйдет к устью. Илья — по небу, мы — по воде!» Я ещё переспросил: на Ильин? А он мне: «На Ильин! Илья по небу, мы по воде. Приходите слушать, как загремит!» Весь берег смеялся…

Он замолчал. Рукой он всё ещё показывал на столб. Сенька посмотрел на свою руку, потом на меня и медленно её опустил.

Никто не засмеялся. На корме стукнула о настил доска.

Перед «Ильёй» Сенька помедлил ровно столько, сколько медлил тогда я, — чтобы засмеялись вовремя.

— Хорошо говорю, — сказал я. — Сам бы лучше не сказал. — Я повернулся к корме. — Гаврила. Дверь им открыл я.

Сенька открыл рот и закрыл.

Гаврила положил доску на настил и обтёр ладони о фартук.

— Я у сваи стоял с концом, — сказал он. — Мне было слышней всех. Подумал: потом скажу. Не сказал. — Он помолчал. — Доску подержи. Одному не с руки.

Я пошёл на корму и держал доску, пока он сажал её на место. Села она плотно, с первого раза.

Егор всё это время строгал. Теперь он сложил нож, сунул ложку в мешок и посмотрел на Сеньку обоими глазами.

— Во вторник, говоришь? До Чёрного ручья?

— Во вторник…

— А до тебя его кто возил? И после?

— Не знаю. Он всякий раз другого берёт.

— Всякий раз, — повторил Егор и слез с борта. — Это я узнаю.

Он сошёл на берег, не дожидаясь, что я скажу.

Сенька смотрел на меня снизу и ждал.

— Что тебе будет за лодку, решит Данила Андреевич, — сказал я. — Что я ему про тебя скажу, решишь ты. Пока я не скажу иначе, ты на пристани, как всегда. Возишь, ешь у Ульяны, болтаешь.

— Про что болтать-то? — шёпотом спросил Сенька.

— Про погоду.

— Про погоду он не умеет, — сказал Тимофей от сходни. — Он про чужих жён умеет.

— Про жён можно. Про корабли — нет.

Егор вернулся в субботу к вечеру и сел на сходню «Угря», свесив ноги к воде.

— Нашёл, — сказал он. — Старика с заплатой на носу лодки. И молодого, с облупленным носом, — он у Ульяны на меня и глядел. Старик возил его в июне, во вторник, назавтра как вы «Угря» взяли. Молодой — в этот вторник, назавтра после пожара. Оба до Чёрного ручья, после полудня, и ждать до вечера. Яан выходит в устье ручья и идёт тропой на бугор, к рыбацкой избе. Сидит там до вечера. Кто в избе, ни тот, ни другой не видели: перевозчика туда не зовут. Молодой видел над ольхами дым. Обратно Яан пришёл весёлый и дал сверх уговора.

Сенькины слова сходились с чужими везде, где их можно было проверить. Петер, когда я его спросил, вспомнил рыжего на брёвнах: сидел рядом и слушал, раскрыв рот. Кольцо на лавке, вторники, Чёрный ручей — всё было там, где Сенька сказал. Угла, где лежала пенька, он назвать не мог. Угол могли высмотреть из ивняка, пока возчики носили тюки, а могли узнать и по-другому; этого я пока не знал. Три вторника подряд Яан ездил к Чёрному ручью, и почему именно по вторникам, никто сказать не мог. Четвёртый вторник был через три дня.

В воскресенье после обедни Егор поставил сеть ниже по реке. Ставил он её там, по его словам, каждое воскресенье, и на пристани это знали. Я сидел у него в лодке на месте гребца, в чужой шапке, и грёб. Мимо Чёрного ручья мы прошли, не поворачивая голов: Егор смотрел на поплавки, я — на весло.

Ручей выходил к реке из ольшаника. В устье лежал песчаный намыв, по обе стороны рос камыш, выше устья — стеной, в рост человека. Ниже ручья берег выдавался мыском, и за мыском лодку с реки было не видно. От устья на бугор шла тропа. Сквозь ольху темнела крыша избы и шесты,