Нарвский нахал - Константин Градов

Я ел и слушал. На верфи у нас однажды срезали ночью медный кабель с причальной стенки. Того, кто навёл, потом нашли: у наших он ни разу не спросил, почём медь. Он спрашивал у сторожа, когда уезжает дежурная машина. Любопытный спрашивает, что это такое и сколько стоит. Тот, кто собрался ударить, спрашивает, без чего дело встанет и когда возле этого никого нет. За Ульяниным столом спрашивали про пушку и про сапоги.

Уговор я продержал до второй миски.

— А кто спрашивал, чего ему не хватает, чтобы выйти? — сказал я. — И в какой день уходит «Чайка» и на дворе остаются одни мастеровые?

За столом стало тихо. Вислоусый посмотрел в миску. Молодой с облупленным носом — на Егора. Кто-то на дальнем конце положил ложку.

— Мы про корабли не знаем, — сказал вислоусый. — Мы перевозим.

Ульяна подошла сзади и молча забрала у меня миску. Второй мне так и не налили.

Когда мы спустились к лодкам, Егор долго щурился на реку.

— Не сумел, — сказал он наконец.

— До второй миски сумел.

— Спросил зато дельно. — Он сплюнул в воду. — Про пушку они бы тебе до вечера рассказывали. А тут замолчали. Широких корм на пристани немного, Роман Матвеевич, и всех я знаю по хозяевам. Где какая была в понедельник с утра — дай два дня.

Тимофей шёл за нами и до сих пор молчал.

— Когда ты спросил, двое глянули на пустой край лавки, — сказал он. — Там Сенька сидит, перевозчик. Мне про него за щами трижды сказали, что болтун: без Сеньки, мол, и щи не солоны. А Сеньки второй день нет.

— У Сеньки корма широкая, — сказал Егор.

Два дня Егор ходил по пристани, а я ходил за ним и молчал. Молчать оказалось труднее, чем тянуть бечеву. Спрашивал Егор не про понедельник, а про седоков: кого возил, куда, почём. Потом находил седока и спрашивал у него. К вечеру четверга понедельник нашёлся у каждой широкой кормы — с купцом, с рыбой, с чужой роднёй на крестины, — кроме Сенькиной. Сенька говорил, что лодка у кума в Ивангороде, конопатится. Кум, к которому Егор сплавал сам, Сенькиной лодки с весны не видал.

Сам Сенька был на пристани: возил на чужой лодке, за полдоли, и есть к Ульяне не ходил.

— Лодку прячет, — сказал Егор.

— Спросим где — утопит, — сказал я. — И будет у нас болтун без лодки и без языка.

В четверг вечером Тимофей сел у Ульяны поближе к пустому краю лавки и громко, между щами и хлебом, рассказал соседу, что Егор с утра пойдёт смотреть у всех лодок кормовые лавки. Где горшок с углями стоял, там смола в доску прикипела, и её ни песком, ни ножом не возьмёшь, хоть до дыры три.

— Сеньки же там нет, — сказал я ему потом.

— К ночи перескажут. Тут всё пересказывают.

— А если не побежит?

— Значит, не его лодка. А побежит — значит, держит её близко: ночью далеко не уйдёшь. Я посмотрю куда.

В пятницу он пришёл за мной до солнца, мокрый по колено.

— В заводи выше пристани, в камыше, — сказал он. — Трёт.

Егор с вечера остался ночевать у наших свай, в своей лодке, с двумя гребцами: Ульяне сказал, что ставит сеть до света. Тимофей поднял его раньше меня, и теперь они уже сидели на вёслах. Над водой лежал туман, в нём звенели комары, и Егоровы гребцы опускали вёсла без плеска.

Сенька стоял по колено в воде у кормы своей лодки и тёр кормовую лавку пучком травы с песком. Был он невысокий, вертлявый, с жидкой рыжеватой бородкой. Тёр часто, без передышки, а увидев нас, замер с пучком в руке. Бежать по заводи было некуда: камыш, ил и мы.

Егор подвёл свою лодку к Сенькиной борт о борт и наклонился над кормой. Посреди лавки, на светлой доске, отскобленной до волокон, чернело кольцо в ладонь шириной. Копоть Сенька оттёр, а само кольцо осталось: смола вплавилась в дерево. В щели между лавкой и бортом застрял черепок. Егор выковырнул его ножом и подал Тимофею. Тимофей развернул свою тряпицу и приложил один к другому. Края сошлись не везде, но глина была та же, чёрная изнутри.

— Ты её моешь или солишь? — спросил Егор у Сеньки.

— Не я! — сказал Сенька. — Христом-богом, не я!

— А кто?

— Украли лодку! Я утром пришёл — нету!

— А нашёл где? — спросил я.

— У Чёрного ручья, — сказал Сенька и осёкся.

— Садись к нам. Лодку твою поведём следом.

— К Даниле Андреевичу? — Голос у Сеньки сел.

— Ко мне. Пока.

Разговаривать с ним я решил на палубе «Угря». На пристани нас слушали бы все, в мастерской — Микк, Гаврилины ребята и Федот, который учил теперь Микка, держа обожжённую руку на перевязи. На «Угре» с утра работал один Гаврила: менял у кормы подгнившие доски настила. Когда мы поднялись, он не обернулся.

Сеньку я посадил у мачты на свёрнутый парус. Тимофей встал у сходни. Егор сел на борт, достал ложку и нож. Сенька примостился на самом краю паруса и смотрел то на пушку, то на меня, то на горелый столб, торчавший над крышей мастерской.

— Говори, — сказал я.

— Виноват, Роман Матвеевич! — Сенька сложил руки. — Во всём виноват, бес попутал! Лодку дал, деньги взял, а что они там… Вяжите, только к Даниле Андреевичу не надо, у меня…

— Во всём — это много, — сказал я. — Мне столько не унести. Давай по дням. Кто нанял?

— Да кто ж его знает…

— Ты знаешь. Ты у него деньги брал.

Сенька облизнул губы.

— Яан. Яаном назвался. Не наш он, а по-нашему говорит гладко, как торговый. Борода тёмная. Купец не купец — я не спрашивал: он платит, я везу.

— Когда?

— В воскресенье, вечером. На пристани.

— В это воскресенье?

— В это.