Нарвский нахал - Константин Градов

Через реку он грёб молча и поглядывал на меня из-под шапки. Вечером ему будет что рассказать своим: вёз самого погорельца.

Тимофей сидел на носу и придерживал на груди тряпицу с черепком. К Лобанову я ехал с этим черепком и с кормой. Корма была на словах Осипа: широкая, перевозная, чтобы купец с сундуком сел; такие у пристани дают внаём. Больше у меня ничего не было. Принести ему надо было не обиду, а человека, которого можно взять.

Лобанов принял нас в служебной избе под стеной. В углу у слюдяного окна сидел писец, тот, что в мае приезжал писать наш двор, и скрипел пером, не поднимая головы. Тимофей на писца не смотрел. Не смотрел так старательно, что я это заметил — и отложил на потом.

Тимофей развернул тряпицу и положил черепок на стол, прямо на раскрытую запись. Лобанов посмотрел на черепок.

— Горшок, — сказал он.

— Горшок с углями, сверху пакля со смолой. Кинули под застреху с реки, в тот угол, где лежала пенька. Мастерскую не тронули, корабль не тронули. Кидали из лодки. Лодка перевозная, корма широкая. С утра стояла за ивняком и ждала, пока уйдёт «Чайка».

— Кто кидал?

— Не знаю.

— Кто навёл?

— Не знаю.

— Тогда с чем пришёл?

— С тем, что сарай был мой, Данила Андреевич, а пенька — для корабля, который записан за твоей службой. Жгли не сарай. Жгли выход «Угря».

Лобанов взял черепок, повертел в пальцах и положил на то же место.

— Вреде.

— Думаю, он. Только Вреде у тебя под стеной не стоит, а лодка, из которой кидали, стоит у пристани. Кто-то её дал, кто-то нанял. Кто дал — пристань знает. Кто нанял — знает тот, кто дал.

— Вот и спроси.

— Мне там не скажут. Я для них чужой, да ещё погорелец с пушкой. Мне нужен человек, которого пристань знает. И лодки, чтобы было на чём взять, когда найдём.

— Кого брать будешь?

— Того, кто нанимал.

— Кто отвечает?

— Я.

Лобанов долго смотрел на меня. Потом, не оборачиваясь, сказал писцу:

— Егора позови.

Писец отложил перо и вышел.

— Неделю, — сказал Лобанов. — Две лодки с людьми, Егор при них старший. В будущий вторник к вечеру лодки у перевоза. Найдёшь — того человека ко мне, живым. Не найдёшь — сам ко мне, расскажешь, где искал.

Егор вошёл следом за писцом, не торопясь. Был он чёрен от загара, левый глаз щурил, будто прицеливался в меня с порога, а правым смотрел весело. С плеча у него свисал холщовый мешок, и из горловины торчал черенок деревянной ложки, ещё белый, недоструганный.

— Пойдёшь с Нечаевым, — сказал ему Лобанов. — Лодки твои, люди твои. Неделю.

— Слушаю, Данила Андреевич. — Егор перевёл на меня прищуренный глаз. — Это который за полцены?

— Он самый, — сказал я. — У тебя лодка течёт?

— У меня, Роман Матвеевич, лодка не течёт, не горит и вперёд не продаётся.

— Я про свой сарай тоже так думал.

Егор хмыкнул. Лобанов не улыбнулся и кивнул на дверь. Тимофей забрал со стола черепок.

Снаружи Егор сел на бревно у стены, вынул из мешка ложку с ножом и снял с черенка первую стружку.

— Лодки дам, — сказал он. — Велено. И сам в них сяду: без меня они не ходят. А по пристани за тобой ходить и у своих выспрашивать, кто тебе сарай подпалил, Данила Андреевич не велел. Мне с ними на одной воде жить. Сегодня я их спрошу, завтра они меня.

— Мне не нужно, чтобы ты на них доносил. Мне нужен один человек. Пока я его не нашёл, у тебя на пристани поджигатель каждый, у кого корма широкая.

— Это кто ж так рассудил?

— Я. И завтра с утра пойду так рассуждать по всей пристани. Сам. Громко. У каждого спрошу, где был в понедельник, а за спиной у меня будет стоять Данила Андреевич. Говорить я умею.

Егор перестал строгать.

— Умеешь, — сказал он. — Весь берег слышал.

— Вот. А пойдёшь ты — спросишь одного. Тихо. И кто ни при чём, тот ни при чём и останется.

Егор поднял ложку к свету, сдул стружку и долго разглядывал её одним глазом.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём вместе. Только уговор: спрашиваю я. Ты сидишь, ешь и молчишь. Сумеешь?

— Не пробовал.

— Вот и попробуешь. — Он сунул ложку в мешок и встал. — Ульяна научит. Она у меня и не таких молчать заставляла.

Тимофей, стоявший у стены, отвернулся к реке.

Ульяна, Егорова жена, держала у перевоза на ивангородской стороне навес, котёл и два длинных стола на козлах. Кормились у неё перевозчики с обоих берегов, гребцы с купеческих лодок, возчики, ждавшие переправы, — половина пристани, если не больше, и ещё те, кто ел в долг. Под навесом пахло рыбой, дымом и мокрыми рукавами. Сама Ульяна была большая, румяная, с половником, которым показывала, кому куда садиться.

— Этого кормить или так посидит? — спросила она у Егора про меня.

— Корми. Ему сегодня рот занять надо.

Мне досталась миска щей и край лавки. Тимофей сел через стол, рядом с возчиком, который всё ругал свою лошадь: и ленива, и кусача, и овса ест за двоих.

Егор с расспросами не спешил. Сперва поел, потом рассказал про сома, который в прошлом году порвал ему сеть, потом выслушал про чужого сома, побольше. Про пожар заговорили сами.

— Нарвский-то, слыхали? — сказал перевозчик с вислыми усами. — Сарай у него вчера погорел.

— Сарай погорел, корабль стоит.

— Про его корабль кто только не спрашивал. — Вислоусый облизал ложку. — Купцы — почём он проводить станет. Немцы — правда ли, что пушка ихняя. Мальчишки — стреляет ли.

— Баба моя спрашивала, правда ли, что он ихнего капитана повесил, — сказал молодой, с облупленным носом.

— А он повесил?

— Не повесил. Сапоги ему оставил.

Засмеялись. Егор