Нарвский нахал - Константин Градов

— Борт мне к морю проконопатить и руль перевесить, — сказал он наконец. — Почём?

Я назвал. Гаврила у меня за спиной крякнул.

— Вперёд, — сказал купец. — И сегодняшним днём в запись.

— Как писать?

— Артемием пиши.

Писать было нечем и не на чем. Я поднял с земли обгорелую доску из штабеля, отломил от неё уголёк и вывел первую строку: «Артемий. Борт, руль».

— Крупнее пиши, — сказал Гаврила. — По горелому завтра не разберёшь.

За купцом протолкался лодочник — тот, что в июне спрашивал, возьмём ли мы его лодку. Рукава у него и сегодня были мокрые по локоть: он стоял у Тимофея в цепи.

— Ты мне в июне обещал.

— Обещал. Теперь дешевле.

Он засмеялся первым и полез за кошелём. За ним подошёл ещё один, потом приказчик немецкого купца с вопросом, который Марта перевела мне одной фразой: правда ли за полцены. Правда. Доска с записью кончилась, и Гаврила молча подал мне другую, тоже горелую.

Кошель вышел не тяжёлый, но на пеньку его хватало. Я отдал его Марте, и она взвесила его на ладони.

— Свою долю я возьму с продавца, — сказала она. — Не с тебя.

И ушла со двора, не дожидаясь, пока я соберусь благодарить.

Гаврила стоял над горелыми досками с моей записью.

— Моё лето ты им продал за полцены, — сказал он.

— И свой навес туда же. Ребятам твоим и тебе плачу, как уговаривались. Дёшево беру я.

Гаврила подумал.

— Тогда ладно.

Он позвал своих и пошёл доделывать доску для кормы «Угря», брошенную утром на верстаке. Скоро из мастерской, пропахшей дымом, снова потянуло стружкой.

«Чайка» вернулась, когда вечернее солнце красило ивангородскую стену. Пятно на месте сарая Фома увидел ещё с воды. Он ничего не спросил: вылез на сваи, взял у бочки багор и сел с ним на сходню «Угря». Петер спросил одно:

— Люди?

— Целы. Федот обжёгся.

Петер кивнул и пошёл в мастерскую, к Федоту.

Когда стемнело, я обошёл двор. Федот спал в мастерской на стружках. Руку в мокром полотне Марта уложила ему на доску, и он даже во сне держал её на весу. Микк сидел на палубе у сложенного паруса и не шёл домой, хотя Марта дважды звала его с крыльца. Гаврила к Дарье не пошёл: сидел у ворот мастерской с топором на коленях и правил его бруском. В апреле у меня здесь не было ничего, кроме чужого тела и чужого долга. Сегодня мне было что терять, и сарай в это не входил.

Тимофей нашёл меня у пепелища и сунул в руку краюху.

— Ел сегодня?

— Не помню.

— Значит, нет.

Он присел на корточки у того, что осталось от задней стены, и показал мне черепок. Обломок глиняного горшка был чёрный изнутри, к нему прилипла горелая пакля, и от него тянуло смолой.

— Под стеной лежал, с речной стороны. Там ещё черепки. Угли в горшок, сверху пакля со смолой — и под застреху. — Тимофей кивнул на угол. — Вот сюда. А пенька где лежала?

— В этом углу.

— Вот и я про то. — Он положил черепок мне на ладонь. — Замок целый, Федот сам отпирал. Через дверь не ходили. Кидали с берега, из-за ивняка, — и попали туда, где пенька, а не туда, где пусто. Доски у мастерской сухие, их бы и мальчишка поджёг. Не тронули. Мастерскую не тронули. Корабль не тронули.

— Им нужна была пенька.

— Им нужно было, чтоб корабль не вышел.

Осип подошёл неслышно, сел на обгорелое бревно и вытянул ногу.

— Я их с утра видел, — сказал он. — Думал, рыбаки. Я пришёл — «Чайка» только за поворот ушла, а они уже у ивняка стоят. Сети не ставили. Рыбак без сети на одном месте полдня не стоит, к нему рыба сама не придёт.

— Лица видел?

— Спины. Шапки. Далеко. — Он помолчал. — И лодка не рыбацкая. Перевозная: корма широкая, чтоб купец с сундуком сел. Такие у пристани внаём дают.

— И день выбрали, — сказал Тимофей. — Фома с гребцами в море, Петер в море. У корабля ты да Микк, на дворе мастеровые.

— Кто знал, что «Чайка» сегодня уйдёт?

— Купец. Мы. Рядились на пристани — значит, и пристань.

— А где пенька лежит?

— Возчики. Те, кто носил. Верёвочник со своими. Мы.

— Может, кто зло держит, — сказал Осип. — Ты тут многим поперёк встал.

— Зло на меня держит полберега, — сказал я. — А в какой угол кидать, знали немногие.

Кто за это платил, я почти не сомневался. Роте сказал мне в амбаре: теперь Вреде будет разговаривать с тобой. Вот он и заговорил — горшком под застреху. Только с этим к Лобанову не придёшь. Лобанов спросит, кто кидал и кто навёл, и будет прав. На прежней работе после аварии я всегда сначала искал, как вышло. Кто виноват, находилось по дороге.

— Лобанову скажешь? — спросил Тимофей.

— Скажу. Только не жаловаться пойду, что меня не любят. Это он и сам знает.

— А как?

— Так, чтоб ему было кого брать.

Осип хмыкнул. Тимофей забрал у меня черепок, завернул в тряпицу и сунул за пазуху.

Кто-то на этом берегу знал угол моего сарая и день, когда у моего корабля не будет людей, и, пока я не найду, как это дошло до перевозной лодки у ивняка, следующий горшок мог прилететь куда угодно — под застреху мастерской, на палубу, Марте под крышу.