Нарвский нахал - Константин Градов

Сарай горел долго, но уже в своих стенах. Стены оседали внутрь, огонь опускался всё ниже, и жар отходил от мастерской, как отходит вода от берега. Я слез с крыши, когда заметил, что бью пустым мешком по доскам, мокрым и холодным.

Пенька тлела до вечера. Её ворошили баграми и заливали, и над чёрным пятном, где утром стоял сарай, ещё долго поднимался вонючий пар.

Гаврила сидел на корточках у крыльца над своим ящиком и перекладывал инструмент: тесло, долота, рубанки, пилы.

— Мои все, — сказал он, не поднимая головы. — И железо всё.

Федота я нашёл на бревне у мастерской. Руку он держал за спиной.

— Покажи.

— Пустяк, Роман Матвеевич. Я ж ведро держал.

— Покажи.

Кожа на предплечье вздулась пузырями, пузыри полопались, и под ними мокро блестело красное. Я сходил к реке, зачерпнул свежей воды и опустил в ведро его руку.

— Держи. Долго держи.

Подбежала соседка с горшком гусиного жира — мазать.

— Потом, — сказал я. — Сейчас вода.

Марта принесла чистое полотно и присела рядом с Федотом. Рукава у неё были закатаны, и на правом запястье белела маленькая гладкая отметина. Марта долго смотрела на ожог.

— Ночью будет дёргать, — сказала она Федоту. — Не спи на этой руке.

— Спасибо за крышу, — сказал я.

— Это моя крыша, Нечаев. — Она разгладила полотно на колене и ждала, когда Федот вынет руку из ведра. — Свою я бы и без тебя полила.

Подошёл Гаврила, постоял над Федотом и посмотрел на ведро.

— Месяц топор в эту руку не возьмёшь. Ни топор, ни весло.

— Мастер, а кто ж тогда…

— Микка будешь учить. Языком. Руки у него свои.

Федот уставился в ведро.

Потом Гаврила обошёл мастерскую. Постучал обушком по обгорелому торцу, отковырнул ногтем уголь.

— Обуглило с палец. Бревно живое. Застреху новую. Доски, что в реку покидали, ребята ниже по берегу выловят, высохнут. Что обгорело — на клинья. — Он поднял с травы моток, который я вырвал у Федота, понюхал и потянул. Верёвка расползлась у него в руках. — Пережгли. На ней теперь только козу привязывать, да и то смирную.

На «Угре» Микк стоял мокрый с головы до ног и держал край паруса с двумя прожжёнными дырами, каждая с ладонь. Смотрел он на них так, будто сам их и прожёг. Гаврила поднялся к нему на палубу, глянул на дыры и на весь остальной парус, тёмный и целый.

— Две заплатки, — сказал он. — А не было бы тебя — была бы мачта да зола.

Микк ничего не ответил. Только стоял и держал парус, пока Гаврила не ушёл.

Всё, что лежало в сарае, лежало теперь в чёрном пятне: пенька, первые верёвки, бочонок смолы. Всё, без чего «Угорь» не мог выйти из-под Гаврилиных рук под парусом.

— Про Ильин теперь не спрашивай, — сказал Гаврила. — Будет пенька — скажу день. Не будет — не скажу.

Денег у меня оставалось на половину сгоревшей пеньки, и то если больше ничего не покупать. А покупать надо было и смолу, и верёвочнику платить второй раз.

Марта вытерла руки о передник и долго смотрела на пятно.

— Пенька есть у одного человека в городе, — сказала она. — Хорошая. Продаст.

— Сколько?

— Дорого. — Она помолчала. — Деньгами и сразу. Погорельцу сегодня в долг никто не даст, Нечаев. Завтра тем более.

— А вперёд?

— Что — вперёд?

— В долг погорельцу не дают. А вперёд ему платят?

Марта подняла брови. Я смотрел мимо неё, на ворота. Там всё ещё стоял народ: соседи, лодочники, мальчишки, чьи-то приказчики. Пожар на берегу — зрелище, на которое не надо покупать место.

Сначала я пошёл к Гавриле. Он сидел на пороге мастерской и при виде меня убрал рубанок с бревна рядом с собой.

— Сколько чужой работы возьмёшь до осени? Без Федота и не трогая «Угря».

Гаврила думал долго, как всегда, разбирая дело на части.

— Конопатить — возьму, это ребята. Руль перевесить, доску сменить — это я, вечерами. А на лодки нужна доска. Своей у меня теперь — что в реке плавает.

— Возьми ту, что под навес.

Он посмотрел за мастерскую, туда, где из земли торчали мои колышки, а рядом лежали брёвна на столбы и доски на кровлю. В мае я нарисовал этот навес углём на стене своей комнаты — над будущим стапелем, длинный, на столбах, чтобы работать под ним в любой дождь.

— А навес?

— Подождёт.

— До осени?

— До осени.

— Тогда возьму, — сказал Гаврила. — Лодки — по одной, сколько во двор встанет. И цену назови такую, чтоб мне её вслух повторить не стыдно было.

Я вышел к воротам. Впереди всех стоял тот пожилой купец в синем кафтане, что в июне щурился на меня снизу у сваи.

— Погорел, Роман Матвеевич?

— Сарай погорел, — сказал я. — Я, как видишь, стою.

Кто-то хмыкнул. Я подождал, пока смолкнут.

— Вы пришли посмотреть, как горит. Посмотрели. Теперь смотрите сюда. — Я показал за спину. — Мастерская стоит. Мастер вон он, и весь его инструмент при нём. Корабль на воде. Сгорела пенька, а пеньку продают. Мне нужны деньги сегодня. Вам нужен ремонт — не сегодня, так к осени: у кого лодка течёт, у кого руль болтается, у кого борт к морю не готов. Кто заплатит мне сегодня вперёд, тому Гаврила сделает за полцены. Такой цены у меня больше не будет: завтра я уже не погорелец.

Засмеялись. Двое лодочников у самых ворот переглянулись, и один полез пятернёй в бороду.

— А если ты к осени опять сгоришь? — спросил купец. — С кого спрашивать — с пепла?

— Сарай сгорит — новый поставлю. Хозяин не сгорит. А меня ты всегда найдёшь у этих свай.

Купец пожевал губами. Смотрел он не на меня — на Гаврилу у ящика с инструментом, на мокрую чёрную стену, которая