Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев

— А? Какая к черту теория? Юль⁈

— Что она — инопланетянка.

— Погоди, Юля. — моргает Алена. — Но школьницы это про Лилю говорят!

— Лиля и есть инопланетянка. — отвечает за Юлю Маша Волокитина. — Кто еще крысу у себя под мастеркой таскать будет? Земные девочки знают, что от крыс ничего хорошего не жди.

— Точно! — кивает Алена. — Это как та история про спартанского мальчика, да? Ну который подобрал замерзшего лисенка по дороге в школу и сунул под одежду, а лисенок отогрелся и начал его жрать! И пока мальчик учился — выжрал ему живот! Мальчик терпел, потому что он был Настоящий Спартанский Мальчик, а потом умер! Давайте Лильку спасать, может Элджей ей уже живот выел! — она обернулась назад, туда, где за столиком сидели Лилька и Арина.

— Ты дура? — прямо спросила у нее Волокитина. — Ты чего говоришь такого? Как Элжей может Лильку есть?

— А чего⁈ Я читала так капиталисты комсомольцев пытают — крысами! Поставят на живот, сверху кастрюлю и все, крысе деваться некуда, она начинает человека кушать! Ай! Машка! Ты чего дерешься⁈

— Дура. Стойте в очереди, а я пойду к Лильке. — и Маша решительно двинулась к столику. Алена, поглаживая макушку, посмотрела ей вслед.

— Ну что, довольна? — прогудела рядом Валя Федосеева. — Опять Машку развела…

— Так она сама виновата. — довольно ухмыляется Алена, продолжая массировать макушку: — Что так на Лильку реагирует… я бы сказала, что крыса меня или тебя сожрала — ей бы все равно было, а к Лильке сразу побежала. Завела себе любимчиков в команде, понимаешь…

— Машка права. Ты — дурочка. — вздохнула Валя и положив руку на плечо Масловой, подтянула ее к себе и посмотрела сверху вниз на пострадавшую макушку. — Сильно досталось?

— Да не. — сморщила нос та. — Больше обидно. Вот почему у Машки всегда Лилька на первом месте? Потому что она в атаке? Защиту никто не видит, как пропустим так виноваты сразу, а сделаем классный сейв — так никто и не заметит. Нечестно!

— Ну не преувеличивай. — сказала Светлана Кондрашова. — Защита в игре важна не меньше. Вот в футболе на вратарей порой молятся.

— И все равно вся слава достается тем, кто гол забил! Вратарь может десять ударов отразить и один пропустить и все это запомнят. А атакующий наоборот — десять раз промазать и один попасть и он — герой! — горячо возражает Алена. — Валька! Ну скажи! Сколько раз ты во время матча блок-стену ставила и мяч отбивала и чего? Все равно Дуська звезда!

— Честно говоря, Евдокия звезда заслуженно. — гудит Валя, снимая тяжелую руку с плеча у Алены. — Она и правда играет как машина какая-то… жаль, что с нами не пошла.

— Так и она звездой стала только перейдя в атаку! Пока связующей была — никто и внимания не обратил!

— Не думаю. — говорит Валя. — Те, кто в игре понимает — все видели.

— Угу. Снежная Королева как связующая — волшебница. — кивнула Айгуля, обернувшись к ним. — Пас дает точно туда куда бить будешь, иногда, кажется, что с закрытыми глазами можно атаковать. И вообще, чего ты базлаешь, Вазелинчик, мы ж победили. Вот проиграли бы, тогда бы защита была виновата, а выиграли — значит мы, атакующие хороши!

— Ты… ты это специально⁈ Да⁈ Салчакова!

— Аленка, да она над тобой подшучивает, успокойся…

— … а я и не сержусь! Совсем не сержусь! Подумаешь! Я могу тоже пошутить, вот! О том, как вся ваша атакующая формация на скамейках сидела три сета и если бы не Ее Снежное, то продули бы, к бабке не ходи!

— Да что ты понимаешь, Вазелинчик!

— А ты бы вообще помолчала, Хатынша!

* * *

Лиля сидела за столиком у стенки и увлеченно кормила Элджея кусочками сухарика, давая ему понемногу. Делала она это с той обстоятельностью, с какой кормят грудного ребёнка или важного гостя: отломит кусочек не крупнее ногтя, положит на ладонь, подождёт, пока зверёк вытянется, возьмёт его передними лапками — а лапки у Элджея были нежные, розовые, с длинными пальчиками, удивительно похожие на человеческие, только маленькие, — и, взяв, начинает есть, а Лиля смотрела.

Нравилось ей в этом решительно всё. Нравилось, как он держит еду передними лапками, совсем как человек, и как откусывает аккуратно, не роняя ни крошки, и как жуёт тщательно, по-стариковски. Нравилось, что, когда он жуёт, усы у него разъезжаются во все стороны, будто он от избытка чувств размахивает ими, как дирижёр — палочкой. Нравилось, что глаза у него при этом делаются совершенно невыразительные, стеклянные, как у сытого и довольного жизнью человека, и что потом он вдруг спохватывается, обшаривает мордой Лилину ладонь и убеждается, что там больше ничего нет. И нравилось, что он ни разу за всё это время не взглянул на её руку в гипсе, потому что крысы, в отличие от людей, совершенно не умеют задавать глупые вопросы типа «а было больно?» или там «а когда заживет?», как будто не было понятно что конечно было больно, но больше обидно и что она не доктор и не знает когда заживет, и не знает когда снова сможет играть и это не давало ей покоя, а когда никто ничего не спрашивал — ей было лучше.

— Вот такие дела, Элджей, а рука у меня заживет. — сказала она ему шёпотом, потому что у крыс слух лучше чем у людей и они наверняка слышат что она говорит, даже если в «Погребке» стоит гул от голосов.

— Рука заживет. — повторила она упрямо, словно бы сама себя убеждая в этом. — Врачиха сказала, что я молодая и на мне все как на собаке заживает. На молодой собаке видимо, потому что на старых не заживает. Ты еще сухарей будешь?

Элджей не ответил, стал обнюхивать кончики ее пальцев, а это у крыс означает то же самое, что у людей означает «давай свои сухарики, не жмись».

— А я и не жмусь, думаешь мне сухариков жалко? Вовсе не жалко, просто ты все ешь и ешь, у тебя, наверное, во рту все пересохло, а воды тут не дают, я тебе пива налью как девчонки принесут…

—