Нарвский нахал - Константин Градов

Я выпрямился. Поверх крыши мастерской, над сараем, из-под застрехи с речной стороны выползал жёлтый дым. Шёл он не столбом, а ленивой полосой, и ветер, тянувший вниз по реке, клал её на мастерскую и на нас.

— Роман Матвеевич! — крикнул снизу Осип. — Лодка!

От ивняка за сараем выгребала на середину реки лодка. Двое гребли, не оглядываясь: спины, шапки — больше я ничего не увидел. Гребли сильно, и лодку уносило наискось вниз по течению.

Осип уже дёргал узел у сваи.

— Догоню!

— Нет! — Я перескочил через парус к борту. — Ты здесь нужен. Лезь сюда, к Микку!

Микк стоял на коленях посреди паруса и смотрел на дым.

— Микк. Парус. Мочи весь. Искра упала — ногой. С палубы не уходи. Ты здесь хозяин.

Он вскочил и кинулся к бочке у мачты. Я спрыгнул на причал и побежал.

Федот был ближе и успел первым. Когда я выскочил из-за угла мастерской, он уже отомкнул замок и распахнул дверь. Сарай будто вздохнул: дым втянуло внутрь, а потом из-под притолоки вывалился огонь, жёлтый, с чёрной бахромой. Федот пригнулся, нырнул под него и выскочил обратно с мотком новой верёвки в обнимку. Правый рукав на нём горел. Двое соседских мужиков, прибежавших с улицы на дым, уже совались в дверь за тюками, за ними — Тимофей.

— Сгорела! — заорал я так, что у самого зазвенело в ушах. — Пенька сгорела! Всё! От двери!

Тюки в глубине ещё только занимались, но мужики отскочили. Списать добро вслух — первое, что делаешь на пожаре: пока хозяин не сказал, что вещи нет, за ней лезут.

Федот стоял с мотком и, кажется, не чувствовал рукава. Я вырвал у него верёвку, швырнул на траву, сорвал с гвоздя ведро и окатил его из бочки у сарая — раз, другой, пока рукав не зашипел. Под мокрой обгорелой тряпкой рука была красная от кисти до локтя.

— К реке. Руку в воду и держи, пока не позову.

— Роман Матвеевич, там же верёвки…

— Иди!

Он пошёл, прижимая руку к животу.

Из ворот мастерской валили Гаврилины ребята. Дым по ветру залез к ним раньше, чем они услышали крик, и они выбегали, кашляя, с инструментом в руках. Гаврила вышел последним, с ящиком на плече, и заговорил громко и длинно, как говорил всегда, когда дело шло не по порядку:

— Пилы — к крыльцу! Ящик — к крыльцу, под ноги не ставить! Стружку не трогай, пускай лежит! Тесло подбери, дурья голова, в дыму ты его потом не найдёшь!

Своих Гаврила выводил сам. У меня была стена.

Между сараем и мастерской лежал проход, где разъехались бы две телеги. В проходе стоял дощатый забор к соседу и штабель сухих досок, приготовленных под настил «Угря». Ветер шёл от сарая на мастерскую. Пойдёт огонь по забору и штабелю — возьмёт торцевую стену, а за мастерской у свай стоит «Угорь» со смолёными бортами и с парусом, растянутым по палубе. Граница была одна, и проходила она по этой стене. В прежней жизни на это было слово — «локализовать». Сначала не пустить, тушить потом.

— Тимофей! Цепь от реки к мастерской! Кто прибежит — всех в цепь! Вёдра с бочек!

Тимофей ухватил ближнего мужика за рукав и потащил к воде.

— Гаврила! Штабель — растащить к воде. Что займётся — в реку!

Гаврила обернулся. Лицо у него было серое от дыма.

— Сухую доску — в реку?

— Мокрую выловим. Горелую — нет.

Он глянул на штабель, на огонь, снова на меня — и повернулся к своим:

— Слышали? Багры! С того конца бери, от сарая, — и в воду!

Сам я сдёрнул багор у бочки возле мастерской и пошёл на забор. Жар от сарая бил в лицо, как из открытой печи. Я отворачивался, цеплял доску, рвал на себя и отбрасывал назад, не глядя. Забор был старый, гвозди в нём сидели слабо, доски отходили с одного рывка. За спиной Гаврилины ребята баграми стаскивали штабель к берегу, и доски шлёпались в воду одна за другой.

Над головой по крыше мастерской уже скакали огненные клочья. Ветер сдирал с тюков горящую паклю и нёс её, как сухие листья. Лестница лежала у стены, где ей и положено было лежать. Я окунул в бочку два пустых мешка, закинул их на плечо, сунул багор под мышку и полез.

— Тимофей! Вёдра — наверх!

Цепь дотянулась до лестницы, и ведро пошло ко мне из рук в руки. Я лил на тёс у торца, а мокрым мешком бил по всему, что тлело. Сверху было видно всё сразу.

На палубе «Угря» Микк опрокидывал на парус ведро за ведром, и парус темнел, тяжелел, прилипал к доскам. Осип стоял у борта и вытягивал из реки на верёвке полное ведро, ставил его Микку под руку и опускал следующее. На парус упал горящий клок, Микк прыгнул на него обеими ногами и затоптал, как змею.

Марта стояла на лестнице у своей половины дома, подоткнув подол, и лила на скат воду, которую ей подавала снизу соседка. У крыльца на траве стоял её ларец с бумагами, вынесенный подальше от стены. Мне она ничего не крикнула, и я ей тоже.

В цепи, третьим от воды, стоял Федот. Вёдра он передавал левой рукой, а правую держал за пазухой.

Крыша сарая просела посередине, постояла и рухнула внутрь. Из сарая выбросило столб искр, ветер положил его поперёк прохода, и через проход прокатился жар. Я почувствовал его лицом и руками, сквозь рубаху. Застреха у края крыши, под самыми моими ногами, задымила и вспыхнула.

— Застреха горит! — крикнули снизу.

— Греется, — сказал я. — Лей на неё, пока не разошлась!

Я зацепил багром горящую доску, рванул, ещё раз рванул — и она с треском отошла и полетела вниз, в проход, где уже не было забора. Снизу на стену плеснули вёдрами. Гаврила стоял прямо под торцом и метал воду сам, широко, от плеча. Стена шипела, парила, чернела —