Последний танец - Ольга Ружникова

— Полагаете, так для нее будет лучше? — хладнокровно уточняет мужик.

— Полагаю, да, — еще холоднее кивнула Осенняя Королева. — Она уже в себя не придет. Я видела такие вещи. В Квирине. И вы — тоже. В Лиаре. Разве нет?

— Я лично — нет.

— Ваш сын видел. Его вы от таких зрелищ отстранять не стали. Как и от участия… в некоторых из них.

— Вам известно мое прошлое, Ваше Величество. Я никогда не пытался его от вас скрывать.

— Вы не сгорели в рябиновом костре моей Охоты, значит, шанс у вас еще есть. Не мне его отнимать. Как уже сказал Октавиан, вы отправитесь с нами. Дальше… найдете способ добраться до Анри Тенмара. Как-нибудь. Граница с Тенмаром перекрыта. Войсками моего бывшего второго мужа. И моей Охоте туда дороги нет. В нынешнем Тенмаре нечему гореть в рябиновом костре.

Глава тридцать седьмая.

Эвитан, Лютена — Южная Ланцуа.

За стенами охотничьей сторожки льет проливной дождь. Развозит торные дороги, превращает в сплошные вязкие лужи тропы.

Дровяник рядом и все палатки тоже заняты. Спасенные едва там уместились. Причем, вповалку.

Осень воцарилась не только снаружи, но и внутри. А особенно паршиво, что еще и в душе.

Теперь там тоже без конца либо льет, либо моросит.

Подогретый травяной настой давно не бодрит. И будто вообще не имеет вкуса. А кемет и вино уже кончились.

Впрочем, вчера вечером они уже тоже не имели особого вкуса. Теперь все напитки ощущаются простой подогретой водой. Причем, даже не ключевой, а речной.

Эдингем устало вытянулся на охапке соломы. Куда бы ни вела Элгэ Илладэн спасенных арсениитов, это она решит без Алана. А пока можно просто закрыть глаза… и хотя бы попытаться представить себя в другом месте.

— Алан. — Увы, в покое его не оставили. В южных черных глазах Октавиана Мальзери отражается южная ночь. Но самая обычная, увы. Без рябиновых костров и танцующей луны. И без завораживающего звона веселых монист. Зато не исключено, что тоже в потеках дождя. Ночью он льет теперь не хуже, чем днем. — Просто послушай, хорошо? Тебе удалось вернуться. Это очень важно.

— Я читал древние легенды о странных существах из-за Грани, — качнул седой головой монсеньор Ревинтер, чье лицо и имя Алан теперь снова помнит хорошо. — Правда, там забыли упомянуть, что эти существа — уже мертвы, хоть и выглядят живее живых. Тем, кто прокатился с Осенней Охотой, очень трудно вернуться до конца. Алан Эдингем — даже не южанин.

— Просто жизнь ему теперь кажется слишком пресной и скучной, — подтвердил отец Лоуренс. — Лишенной красок. Смертным нельзя сталкиваться с потусторонним. Они к такому не готовы.

— Вы на редкость осведомлены в таких вещах, — заметил Октавиан. — Для монаха.

— Я не родился монахом, — мягко ответил отец Лоуренс. И впрямь и слишком молодой, и слишком привлекательный для дам — для монаха. — Но не для всех подходит найти утешение в вере в Творца. Некоторые не готовы расстаться с мирской жизнью.

Эдингем бы расстался с удовольствием. Пусть бы она улетела прочь и рассыпалась ворохом золотых осенних листьев.

А сам он улетел бы в совсем другую сторону. Взвился на черном коне в лунное небо — с табором.

Алан отчаянно потряс головой. Вдруг захотелось резко обернуться к ним всем, обсуждающим его уже в открытую. Заорать, что с ним всё в порядке. Даже если Эдингему не хочется видеть никого из них. Даже если безумно тянет назад — к Осенней Охоте, в табор. Взвиться в ночное небо на летучем скакуне, выпить рябинового терпкого вина из витой фляги, обнять черноокую красавицу… которой в подлунном мире уже нет в живых.

Элгэ Илладэн и Октавиан Мальзери каким-то образом сохранили способность смеяться, а вот для него подлунный мир будто выцвел. Словно Алан вдруг перестал различать цвета, и всё сделалось лишь одного цвета — серого. Как небо над дорогой. И моросящий дождь.

На самом деле, даже чужие голоса различать порой сложно. Они кажутся одинаковыми, как горошины из одного стручка. А чужие слова — одинаково лишенными смысла.

По большому счету, он не может даже вспомнить, как давно эта компания уже его обсуждает. И что именно говорилось прежде.

Алан по-прежнему готов без устали скакать вслед за Осенней Королевой — если за ее плечами вновь взовьется огненный плащ, а темные волосы увенчает золотая кленовая корона с острыми зубцами.

Но за этой усталой женщиной с печальными глазами Эдингем никуда следовать не желает. И уж точно ему без надобности сочувствие арсениитов, что спрятались от жизни и ее радостей и горя за стенами обители и пыльными старыми книгами.

Только вчера Алана попросту тайком опоили сонными травами и не разбудили вовремя. Табор возвращался — опять кого-то выручать, а Эдингем это проспал. И, проснувшись, едва не взвыл с тоски. Они сделали это, якобы, ради него. Но разве он просил спасать его таким образом? Зачем ему жизнь, если самое важное в ней — теперь нельзя? Табор и так скоро уйдет навсегда. Так почему же нельзя провести с ними последние вылазки? Чтобы потом память сохранила чуть больше драгоценных счастливых крупиц?

— В следующий раз я поеду с ними, — прервал обсуждение себя самого Алан. Они внезапно даже удивились — все. Только монсеньор понимающе приподнял бровь. — Это моя жизнь.

— Ты ее потеряешь, — почти прошипел Октавиан. — Один-единственный полет с Осенней Охотой не свел тебя с ума лишь благодаря моей крови и Силе Элгэ. Но еще раз и…

— Это моя жизнь, — упрямо произнес Эдингем. — Только мне решать…

— Вы всё еще мой офицер по особым поручениям, — напомнил Ревинтер. — И должны подчиняться приказу…

— Я бы подчинился, — вдруг усмехнулся Алан. — Только напомните, пожалуйста, монсеньор, министром какого короля вы сейчас являетесь, чтобы у вас были личные офицеры? Насколько я помню, Виктор Вальданэ уже отрешил вас от должности, а ни Анри Тенмар, ни Всеслав Словеонский вашу службу еще не приняли.

— Он сейчас не осознает своих слов, — будто извиняясь, повернулся к Ревинтеру Октавиан Мальзери. Сам он уже явно взял себя в руки.

— Я это понимаю, — вздохнул монсеньор. — Не волнуйтесь, я помню, что обязан Алану жизнью. А он сейчас не в себе.

— «Он» в следующий