Последний танец - Ольга Ружникова

Грязно-серая площадь раскинулась вширь. Грязные одежды, грязные тела, грязные души, грязные мысли и желания.

Но всех грязнее, серее и смраднее те, кто облачен в серые тряпки. Их души настолько прогнили, что заражают всё вокруг.

Как и черные ядовитые мертвые змеи, что клубятся вокруг площади, вожделея и не смея взять и сожрать всех, кто там собрался. Им мешает горячая чистая кровь, что пролилась где-то рядом.

Но кровь высохнет, земля ее впитает без следа, и змеи снова осмелеют. Они тоже несут заразу, только трупную. И заражают всё вокруг, как брошенная в колодец мертвая туша отравит питьевую воду.

И их тоже нужно выжечь огнем рябиновых костров и вырезать закаленной в нем чистой сталью.

Но сначала — гниющих заживо, что собрались у пропитанного кровью помоста. Змей отогнала чистая кровь благородного воина, а вот серых — нет. Тех, кто теперь собрался мучить заживо немногих, еще не зараженных этой мерзкой гнилью.

Алан весело, свободно засмеялся. Он давно не видит Октавиана и Осеннюю Королеву, но где бы они ни были, теперь Эдингем и сам понимает, что нужно делать. Тех, кто на помосте — спасти и освободить. Серых — уничтожить.

Змей — не только упокоить окончательно, но и сжечь дотла, чтобы вновь не псовдо-ожили.

И помост — сжечь. Чтобы остался лишь пепел под осенними дождями.

А орущие на площади грязные в грязном должны остаться жить. Без гнилых и мертвых у них еще есть шанс исцелиться. Еще опомнятся.

У них просто не осталось своей воли — только вечный подспудный животный страх, желание выжить любой ценой и подлая ненависть к любому, кто смеет не бояться. И не боится.

Их нужно спасти от этого страха, пока они и впрямь не поверили, что любой, кто честнее, чище и смелее их — непременно враг.

Вперед! Признавший чужого седока конь рвется в полет, шальная осень кружит вокруг рябиновые листья, пылают рыжие костры, а вместе с табором величаво танцует в серо-черном небе бледно-серебряная луна, пробившая себе путь во владения солнца.

И именно сейчас их осеннюю кавалькаду заметила разом вся площадь, потому что грязные рухнули кто на колени, кто на брюхо и завыли, а серые схватились за солнечные диски на золотых цепочках. Видимо, забыли, что солнце от них отвернулось. Ему слишком противно их видеть. И слышать, кто они поминают его имя, творя свои гнилые мерзости.

Лунный луч скрестился с солнечным, звезды ярче вспыхнули в сером и черном шелке бездонных небес, чистая сталь отразила блеск всех небесных светил разом. Ее уже омыли, как воина перед битвой, и теперь она жаждет вдоволь напиться крови.

Серебристая сабля разит легко, кинжал в другой руке кажется ее продолжением, а ведь Алан никогда не был оберуким бойцом.

И в седло никогда бы не вскочил без поводьев, а сейчас они ему больше не нужны. Скакун и так послушен, как никогда. Будто на лету угадывает мысли и намерения. Будто тоже хочет (и может!) и летать, и сражаться.

Вперед! За Осень! За Лютену! За Королеву!

Глава тридцать пятая.

Эвитан, Лютена.

Рябиновый костер согревает, как никогда раньше. И неважно, откуда здесь взялись подходящие дрова, ведь помост явно был из других деревьев. Сосновый, кажется.

Теплое веселое пламя возвращает сразу и в детство, и в собственные мечты. Когда Эдингем уже хотел служить в гвардии, но одновременно играть на кифаре и обнимать знойных красавиц. И еще до конца не осознал, что с его внешностью красавицы ему даже не улыбнутся, и мечты нужно соизмерять с реальными возможностями.

Зато сейчас загнанное вглубь несбывшееся прошлое будто ожило. Словно прежде Эдингем спал, а вот теперь наконец пробудился.

Он не сразу расслышал это еле слышное пение. Слова — смутно знакомы, голоса — тоже неплохи. Просто неуместны здесь и сейчас. Ну, как если бы кто-то вздумал бить в боевые барабаны во время чужой пронзительной баллады под лютню. Или наоборот. Будто слегка отвлекает. Сбивает с ритма.

Куски тех же самых слов отчаянно кричали гнилые, но их это не спасло — ни одного. И Алана не отвлекало. Будто их крики не имели смысла вообще.

А грязных было даже почти не слышно. Будто они всего лишь безмолвно разевали рты, как рыбы.

— Ваше Величество, — один из поющих внезапно обратился к Осенней Королеве, и Эдингем тут же ее снова увидел.

Элгэ Илладэн миг назад была вдали, а Октавиан Мальзери — рядом с ней. Оба смеялись в вихре осенних листьев, кони будто нетерпеливо плясали под седоками, а разные седла не помешали Осенней Королеве и ее спутнику обменяться кратким, но страстным поцелуем. Огненный плащ вился на ветру, а темные волосы королевы Элгэ будто струились по нему.

И вот уже Осенняя Королева — рядом. Острый, внимательный взгляд устремлен на спасенного, а тот не опускает глаз. И не втягивается в их кавалькаду, хоть уже троих его спутников банджарон увлекли в седла откуда-то взявшихся свободных коней. И даже напоили из витых фляжек с узором из осенних листьев. До чего же искусная гравировка. Монсеньер бы оценил.

Вот только кто такой монсеньор? Алан растерянно тряхнул головой, но решил, что обдумает это позже. Сейчас слишком некогда и… весело.

Спасенные — чисты, но какие же печальные и одинокие. Их обязательно нужно взять в собой, научить летать, смеяться, играть на кифарах, петь совсем иные песни…

Вот этого — тоже. Еще довольно молодого — ему на вид слегка за тридцать. И когда-то Алан втайне позавидовал бы и росту, и стройной фигуре, и правильным чертам лица. А сейчас это потеряло смысл.

— Ваше Величество, — повторил упрямый, — я вас очень прошу увести ваших людей с площади. Как можно быстрее.

— Людей? — весело хохочет юная банджарон, обнимая за плечи Алана. Красавице нужен поцелуй, но Эдингему сейчас важнее услышать ответ королевы. Куда и зачем им срочно нужно уходить? И нужно ли?

Да, чистые спасены, гнилые мертвы, грязные свободны, но почему-то не уходят. Змеи кто сгорел, кто уполз, шипя от боли и бессильной ярости.

А бывший кровавый помост весело пылает в осеннем костре.

И так ли уж важно, насколько человек — вот эта прекрасная, яркая черноглазка? Она — красива, весела и добра к Алану. А злобных, жестоких и подлых людей он знал в жизни даже слишком много.

— И из столицы — тоже, — добавил совсем уже