Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев

— У меня были обязательства перед этой медсанчастью, — ровно ответил я.

— Материальные? — губы Егора Андреевича тронула скептическая усмешка.

— Не только, — я покачал головой. — Врачи этой клиники не так давно спасли жизнь моей маме.

Усмешка моментально стерлась с лица директора. Его кустистые, тронутые сединой брови удивленно поползли вверх. Он переспросил так, словно не расслышал:

— Маме?

— Да. Спасли маму, — подтвердил я. — Так что, как вы понимаете, Егор Андреевич, от этого клиента я отказаться не мог.

Повисла долгая пауза. Только настойчиво урчал в углу холодильник. Егор Андреевич Корнеев долго и очень внимательно смотрел на меня. И в этом взгляде вдруг промелькнуло то, чего я никак не ожидал увидеть в этой раскуроченной ссорой квартире. Невольное уважение.

Егор Андреевич перевёл глаза с меня на жену. Медленно, как переводят прицел. Кричать он, кажется, устал. Голос у него стал низкий и скучный, каким начальство объявляет выговор с занесением.

— У этого всё ясно. Долг, мама, моральные принципы, пионер всем ребятам пример. А ты-то? Ты какого рожна в эту аренду полезла?

Алевтина Андреевна выпрямилась на стуле. Выпрямилась так, будто ей сейчас вручать грамоту, а не отвечать мужу на кухне.

— А ты думаешь, у меня моральных обязательств быть не может?

Тут Егора Андреевича прорвало. Причём прорвало не по-директорски, с цифрами и планом, а по-домашнему, с обидой, как прорывает трубу в старом доме: сначала капает, а потом сразу на соседей снизу.

— Да какие у тебя обязательства⁈ У тебя не жизнь, а малина! Квартира в обкомовском доме! Дача в Велегоже! Машина с водителем! Шуба! Пицунда каждое лето! — Он загибал пальцы, и пальцев не хватало. — Я на этом комбинате двадцать лет жилы рву, чтобы у тебя всё было. Чего тебя в больницу понесло? Ну чего тебе не хватало⁈

Я, признаться, тоже ждал, что она сейчас закричит в ответ. Женщины в таких местах обыкновенно кричат. Но Алевтина Андреевна ответила тихо, и от этой тишины мне стало неуютнее, чем от любого крика.

— Дела мне не хватало, Егор. Двадцать лет я руководила плановым отделом. Двадцать лет. А потом ты стал генеральным и сказал: жене директора работать не положено, люди не поймут. И я ушла. Ради тебя.

Она повела рукой по кухне. Финский гарнитур цвета топлёного молока. Гэдээровский сервиз за стеклом, «Мадонна», тот самый, за которым в моём детстве записывались в очередь на три года вперёд и который потом никто никогда не доставал, потому что жалко.

— Ира выросла и уехала учиться в Питер. И я осталась одна. Среди хрусталя. Как экспонат. Ты приходишь в одиннадцать вечера, а я весь день вытираю пыль с сервизов, из которых никто не ест.

Я вспомнил музей оружия, по которому слонялся пару часов назад. Ружья в золотой насечке под стеклом, отполированные, ухоженные, никому не нужные. Мысль была неуместная, и я её отогнал.

— Дело ей! — Егор Андреевич фыркнул так, что качнулась занавеска. — Ну так займись делом! Вступи в кружок какой-нибудь. В общество книголюбов! В Красный Крест, в конце концов! Вязанием займись! Но в мои дела не лезь! Никогда!

Алевтина помолчала. Взяла со стола чайную ложку, повертела её и положила обратно. Ложка звякнула о блюдце.

— А ещё у меня есть обязательства перед врачами, — сказала она. — Как у Олега.

— Перед какими ещё врачами? — Егор Андреевич скривился. — Перед косметологами твоими? Раз в месяц на процедуры ездишь, морщины утюжить. Тоже мне, обязательства.

— Я езжу не к косметологу, Егор. У меня системная красная волчанка. Уже четыре года.

Я, признаться, в медицине был не силен. Но даже моих обрывочных знаний хватало, чтобы понять: это что-то из очень скверной, аутоиммунной оперы, с которой шутки плохи.

— Раз в месяц, — сказала Алевтина, глядя мужу прямо в глаза, — я ложусь в эту клинику под аппарат. Под тот самый, который по твоему договору уйдёт «Аметисту». С правом выкупа по остаточной стоимости. Ты, Егор, подписал бумагу, по которой продадут мой аппарат.

Егор Андреевич открыл рот, закрыл. Потом спросил почти шёпотом:

— Почему… ты молчала?

— Потому что ты бы смотрел на меня вот так. Как сейчас, — безжалостно припечатала Алевтина. — С жалостью. Как на больную. А я не больная, Егор. Со мной всё в порядке. И это только благодаря врачам.

И тут бы ему обнять её и заплакать, как в кино. Но жизнь, она не кино, и директор металлургического комбината не умеет просто так взять и зарыдать на собственной кухне при постороннем молодом человеке. Ему стало стыдно. А стыд у таких людей быстро перекрашивается в злость.

— Ты… — Он шагнул к столу. — Четыре года⁈ Четыре года врала мне в глаза⁈ А я… я как… как дурак последний! Да если бы ты хоть слово сказала! Хоть одно!

— То что⁈ — Алевтина пружиной вскочила с табурета. — Ты бы не продал клинику⁈ Подставил бы весь завод⁈

— Я бы…

— Что бы ты, Егор⁈ Что⁈

Я встал и хлопнул ладонью по столу. Чашки подпрыгнули и звякнули.

— Стоп! Хватит!

Они разом обернулись. Лица у обоих были одинаково изумлённые.

— Хватит собачиться, — сказал я уже спокойнее, усаживаясь обратно. — Вы оба по-своему правы. И вы оба сейчас в грандиозной беде. И вас, и меня давит один и тот же человек, одним и тем же катком. Рвать друг другу глотки на собственной кухне — это ровно то, чего он добивается. Надо думать, как выходить из ситуации. Вместе.

Алевтина Андреевна первой вынырнула из пучины семейного скандала. Она тряхнула головой, отгоняя эмоции.

— Егор, мальчик прав, — сказала она уверенно. — Надо думать над решением проблемы, а не обвинять друг друга.

Слово «мальчик» неприятно резануло по ушам. Впрочем, если посмотреть в зеркало — чистая правда. Но мне, пятидесятилетнему прожженному волку корпоративных войн, слышать такое было откровенно обидно. Виду я, разумеется, не подал. Куда важнее было прямо сейчас выложить им на стол готовое решение.

И оно… появилось! Сверкнуло в голове ровно в эту секунду! Все те жалкие полумеры и сложные схемы, которые я в панике вычерчивал в блокноте в степановской «Волге», разом померкли и рассыпались в прах. Новое решение было поразительно изящным!

— Я