Нарвский нахал - Константин Градов
— А «Угорь» чей был? Его?
Роте усмехнулся и ответил коротко.
— Говорит: своё судно он только собирался купить. «Угорь» хозяйский. — Петер дослушал. — Говорит: был хозяйский. Хозяева огорчатся.
— Что сделает Вреде?
— Говорит: спроси у Вреде. Теперь Вреде будет разговаривать с тобой, а не с ним. — Петер подождал, пока Роте договорит. — Говорит: за своих людей он тебе сказал. Больше ты ему не платил.
— А чем ещё можно заплатить?
Роте оглядел меня с головы до ног и задержался на сапогах. Сапоги были всё те же, Гаврилины, разбитые, с засохшей речной грязью до колен.
— Говорит: корабль у тебя теперь есть. Купи сапоги.
Двое его людей у котла хмыкнули в миски.
Я уже повернулся к выходу, когда Роте негромко сказал ещё что-то. Петер ответил не сразу.
— Говорит: того, кто стрелял с кормы, ты не спрашивай. Стрелять в того, кто полезет с верёвкой, велел он, Роте. Чтобы ты знал, с кого спрашивать.
Стрелок у стены сидел к нам спиной и не шевелился.
— Скажи ему: я знаю, — сказал я.
Вечером я поднялся на «Угорь».
Мастерская затихла. Гаврила ушёл домой к Дарье, Федот запер сарай, у свай плескалась вода. Корабль стоял высоко над причалом, длинный и тёмный, с обрубками верёвок на мачте, и под ногами больше не ходил: палуба была твёрдая, как пол в избе.
Фома пришёл, когда уже смеркалось. Он сел на сходню и долго молчал.
— Схоронили позавчера, — сказал он наконец. — Поп отпел, от Данилы Андреевича.
— А сестра?
— Вчера весь день ходил, спрашивал. У церкви, у колодцев. Евдокий там много. Левкиной никто не знает.
Левкина котомка лежала у меня в комнате. Я её так и не развязал.
— На пристани говорят, на Ильин выходим, — сказал Фома.
— Выходим.
Фома кивнул и ушёл спать в «Чайку».
Я прошёл по палубе от носа до кормы. Пушка на вертлюге. Мачта. Парус, сложенный вдоль борта, и перекладина под ним. Видел я всё это уже не у наших свай, а у устья: Петер у руля, за кормой на глубокой воде один за другим идут купеческие корабли, и ни один не спускает лодку к «Грифу» с кошелём. Доведёшь одного — придут двое. Доведёшь всех, кто хочет в Нарву, — Ревелю останется смотреть с берега.
На кормовом брусе, там, где держалась Левкина петля, дерево было светлее: смолу стёрло верёвкой. Я положил на это место ладонь и постоял.
Для руля у меня был Петер. Тех, кто полезет к перекладине на волне, предстояло найти среди матросов с купеческих кораблей, чьи хозяева до сих пор платили Вреде, — и уговорить до Ильина дня.
Глава 12
«Хозяин не сгорит»
Микк носил от реки воду в бочки и ругался по-эстонски. Ругался он вполголоса, в самое ведро, но над водой голос идёт далеко, и Гаврила в мастерской всякий раз хмыкал над рубанком.
Бочки я расставил по двору в мае, на другой день после того, как горела Нарва: у мастерской, у сарая, у крыльца, а когда к нашим сваям встал «Угорь» — ещё одну на его палубу. При каждой на гвозде висело ведро и стоял багор. Гаврила тогда спросил, кого я собираюсь в них разводить, карасей или лягушек, и с тех пор, проходя мимо, стучал по бочке костяшкой, будто проверял, дома ли хозяин. Доливать досталось Микку. За ночь бочки отдавали воду сквозь клёпки, днём её пило солнце, и каждое утро Микк начинал с вёдер, косясь на ворота мастерской, откуда пахло стружкой.
Четвёртого июля он начал с них, как всегда.
«Чайка» ушла на рассвете. Петер вёл к морю купеческую лодью, Фома с гребцами сидели на вёслах. С купцом рядились накануне на пристани, и цену он дал хорошую: Петера на реке уже знали. Сам я остался. На «Угре» меняли подгнившие доски под настилом у кормы, а мне хотелось понять, на что годится старый парус, прежде чем отдавать его перешивать.
Пенька лежала в сарае с Петрова дня — успели, как Гаврила ставил условие. Верёвочник забрал часть, свил первые верёвки и в субботу принёс их назад, светлые, тугие, пахнущие смолой. Федот уложил их поверх тюков в дальнем углу, рядом с бочонком смолы, и запер сарай на замок. Ключ он носил на поясе и никому не давал. Гаврила, пощупав верёвки, сказал, что свиты честно. Для Гаврилы это была длинная похвала.
Осип пришёл с утра за своей лодкой. Колено его отпустило ещё к Петрову дню, ходил он уже не хромая, только по сходням спускался боком, по старой памяти. Гаврила доделал лодку в пятницу: вместо треснувшей сосновой доски в борту стояла дубовая, тёмная, ещё липкая от смолы. Осип провёл по ней короткими пальцами от носа до кормы и ничего не сказал. Мы с Федотом и Гаврилиными ребятами скатили лодку с катков в воду. Осип залез в неё, сел на скамью и долго смотрел себе под ноги.
— Сухо, — сказал он наконец.
— Гаврилу благодари.
— Гаврилу я благодарил. — Он поднял брови. — Тебя — за дуб.
Лодку он привязал у свай рядом с «Угрём» и уходить не торопился: сидел в ней, щурился на реку и время от времени трогал дубовую доску, будто проверял, не увели ли.
К полудню мы с Микком растянули парус по палубе «Угря», от мачты до кормы. Парус был крепкий, только у нижней кромки истёрся, и там, где наши у устья рубили снасть, его прорвало. Микк ползал по нему на коленях и спрашивал коротко: «Здесь шить? Здесь?» — а когда я кивал, ставил угольком крест. Гаврила со своими строгал в мастерской доски для кормы. Федот сидел на пороге и тесал клинья. Тимофей у ворот слушал соседа, который с прошлой недели продавал кому-то корову и всё не мог сойтись в цене. Марта была у себя, в своей половине дома.
Смолой у нас пахло всегда, к ней не принюхиваешься. Этот запах был горький и шёл