Нарвский нахал - Константин Градов

На середине поворота течение упёрлось в нос и стало заваливать его к обрыву. Канат потащило вбок. Мы стояли на нём, не выбирая ни пяди, а лодки гребли так, что у гребцов побелели лица, и нос отходил от обрыва медленно и нехотя.

Когда я обернулся перехватить канат, позади меня на палубе уже стоял рябой. Лодку держали двое его напарников. Нанимался он грести, а не тянуть.

Второй канат всё это время шёл рядом, выбранный, без провиса, и работы ему так и не нашлось.

Под конец Петер налёг на руль, и корма прошла мимо последней ольхи в воде на длину весла. «Угорь» вышел из-под обрыва на тихую воду весь, от носа до кормы.

Канаты от сосен потом сняла «Чайка». Дальше берег снова стал пологим, и до самой Нарвы мы шли бечевой.

В Нарву мы пришли двадцать третьего, к вечеру. Был канун Иванова дня, на берегу и без нас хватало народу, а на ивангородской стороне уже складывали костры. Весть о нас добралась до пристани раньше нас: от рыбаков у устья к перевозу, от перевоза дальше. Когда «Угорь» подошёл к нашим сваям, у мастерской стояла толпа: лодочники, приказчики, купцы, наши и немецкие, бабы с корзинами, мальчишки на штабеле досок. Гаврила спрыгнул первым и пошёл к свае, раздвигая людей локтями, чтобы принять конец.

Я стоял на палубе у борта. Палуба была выше причала, и толпа оказалась у меня под ногами вся сразу, с запрокинутыми лицами.

— Это тот самый? — крикнули снизу. — Что у устья грабил?

— Тот самый, — сказал я. — Грабил. Теперь будет охранять.

Засмеялись. Мне понравилось, как засмеялись: весь берег сразу.

Пожилой купец в синем кафтане, стоявший у самой сваи, спросил:

— А пушка на нём есть?

— Вон она. — Я хлопнул ладонью по стволу на вертлюге. — Одна. Зато уже стреляла по нашим, а теперь будет стрелять, куда скажу я.

— А «Гриф» за своим не придёт? — крикнул кто-то из лодочников.

— Придёт — пусть встанет в очередь, — сказал я. — У нас ремонт по записи.

Тут засмеялись даже немцы.

— А кто на нём пойдёт? Твои лодочники? — не унимался купец.

— Кто ходил по морю — приходи ко мне. Плачу честно, кормлю досыта, в обиду не даю. Есть такие?

Кричали много и весело, но вперёд не вышел никто. Я решил, что моряки в такой вечер сидят по корчмам и завтра придут сами.

— А пойдёт-то когда? — спросили сзади.

Мне было весело, и ответил я так, чтобы слышал последний мальчишка на досках:

— Гаврила справит ему новую снасть, парус перешьём, канат сменим. Пеньку на этой неделе свезём — вон в тот сарай. — Я показал рукой. — На Ильин день «Угорь» выйдет к устью. Илья — по небу, мы — по воде. Кто пойдёт за нами в море, тот «Грифу» больше не платит.

— На Ильин? — переспросил кто-то из задних рядов.

— На Ильин! — Я сказал ещё громче, чтобы слышал и он, и все, кто стоял за ним. — Илья по небу, мы по воде. Приходите слушать, как загремит.

Засмеялись, загудели, кто-то засвистел в два пальца.

Гаврила внизу стоял у сваи с концом в руках. Он поморщился, сунул конец Федоту и ушёл к сараю.

Купец в синем кафтане щурился на меня снизу.

— На Ильин у меня товар будет на борту, — сказал он. — Погляжу, как ты загремишь.

— Гляди. Только место за нами займи заранее.

За ним протолкался лодочник с мокрыми по локоть рукавами и спросил, возьмут ли у нас чинить его лодку.

— Возьмём, — сказал я. — Гаврила возьмёт.

Нанятых лодочников я рассчитал тут же, у сваи, и их канаты, смотанные, ушли обратно к ним в лодки. К кострам расходились долго. Гаврила весь вечер молчал. Я подумал, что он прикидывает, где взять пеньку к Петрову дню, и мешать не стал.

Двадцать четвёртого с утра мы с Петером переправились в Ивангород.

Пленных Лобанов держал в старом амбаре под стеной. У дверей стоял караул; нас пустили, ни о чём не спросив, — видно, было велено.

Внутри пахло соломой и кашей. Роте сидел на корточках у котла и пробовал варево с ложки, а его люди ждали с мисками. Он попробовал, сказал что-то кашевару, тот пожал плечами, и только тогда Роте кивнул своим. Те полезли к котлу.

У стены, в стороне от остальных, сидел стрелок с кормы. Плечо у него было перетянуто полотном, рука висела на тряпке через шею. Он увидел меня и отвернулся к стене.

Я смотрел на него, пока Петер не тронул меня за локоть.

Роте подошёл, вытирая усы.

— Говорит: каша плохая, но горячая, — перевёл Петер. — Раненых перевязали, сегодня приходили ещё раз. Говорит: твой начальник держит твоё слово.

— Значит, его очередь.

Роте выслушал и кивнул. Говорил он долго и отрывисто, а одно повторил дважды. Петер переводил следом, не торопясь.

— Говорит: Вреде платит не своими. Ему платят в Ревеле. Купцы — не город и не все, а те, у кого склады в Ревеле. Раньше всё, что шло к русским и от русских, шло через их руки. Теперь корабли идут мимо, прямо в Нарву. Им надо, чтобы дорога в Нарву стала дорогой. Вреде её такой и делает.

— Имена?

Роте выслушал Петера и покачал головой.

— Говорит: таким, как он, Вреде имён не называет. Говорит «хозяева». И платит их серебром.

Вот, значит, с кем я теперь делил реку. С людьми, у которых склады и серебро и которые ни разу в жизни не прыгали с саблей в чужую шлюпку. Такие не уходят, когда у них отнимают одно судно. Они нанимают другое.