Нарвский нахал - Константин Градов

Дефектную ведомость — так это звалось в прежней жизни — я составил в голове ещё вчера, пока шли от устья: снасть, крепления паруса, канат. Теперь к ним прибавились доски. Ничего такого, чего нельзя сделать руками.

— Когда будет готов?

Гаврила снял шапку, поскрёб затылок и надел её обратно.

— Снасть новая — это пенька и верёвочник. Парус перешить, крепления заново. Доски — моё. Если пенька будет к Петрову дню и людей у меня никуда не заберёшь — к Ильину.

— К Ильину, — повторил я.

— Если, Роман Матвеевич. Я сказал «если».

— Слышу. А надруб отрежь сейчас, пока стоим на якоре.

— Это я и без тебя хотел, — сказал Гаврила.

— Тем лучше. Значит, начнёшь раньше, чем хотел.

Надруб пришёлся у самого бруса на носу, почти у конца каната. Гаврила перехватил канат ближе к якорю, по целому, двумя короткими концами и завёл их к соседним брусьям. Когда корабль встал на них, он отсёк испорченный кусок, обнёс целый канат вокруг прежнего бруса и закрепил. Короткие концы снял, только когда канат натянулся на брусе. До наших свай такой дойдёт. Из ведомости я его всё равно не вычеркнул.

Когда Гаврила разогнулся над канатом, за дюнами подняли пленных. Раненых снесли в лодки Никиты и в лодку Роте, туда же сложили отобранное оружие. Остальных Прохор повёл берегом. Роте шёл впереди своих, в своих сапогах, и обходил лужи. На «Угорь» он не оглянулся ни разу.

Никита, отваливая, крикнул мне с лодки:

— Роман Матвеевич! А про долю что?

— За мной доля. Данила Андреевич при всех скажет.

— Запомню, — сказал Никита и взялся за весло.

Якорь выбирали руками, все, кто был на палубе. Отрезанный кусок Гаврила смотал и сунул под скамью в «Чайке». Обрезкам у него всегда находилось дело.

Дальше пошла работа, в которой не было ничего нового. Где берег тянулся пологий, песчаный, мои и нанятые вылезали с бечевой. Шли берегом, налегая на верёвку грудью, а свободной рукой отмахивались от комаров. Лодки тянули с воды. Петер стоял у руля и держал «Угорь» на глубоком, там, где вода темнее. Шли мы так, что пеший по берегу обогнал бы нас, не прибавляя шагу.

Под вечер Петер велел отдать якорь ниже высокого берега, где река поворачивала, и дальше в сумерках идти отказался. Я не спорил. Пока было светло, мы с ним пересели к рябому в лодку. Конец рябого каната я закрепил на носу «Угря» и травил канат с кормы лодки, а Петер вёл её вверх тем путём, каким завтра пойдёт корабль: между корягами и мелкой кромкой.

Река в повороте сужалась. Под высоким берегом шла глубокая вода, тёмная и быстрая. Обрыв над ней подмыло: из глины торчали корни, внизу в воде лежали упавшие ольхи, а одна ещё стояла на самом краю, свесившись над рекой. Другой край светлел мелью с камнями. «Угорь» мог пройти только под обрывом, а по обрыву с бечевой не пройти: ступить некуда. Обрыв был недлинный, но корабль длиннее, и тянуть его предстояло, пока из-под обрыва не выйдет корма.

— Лодками не вытянуть, — сказал Петер. — Вода сильнее.

— Не вытянуть. Значит, вытянем себя сами.

Петер ждал продолжения. Рябой — тоже, держа вёсла на весу.

— С палубы, — сказал я. — На канате, от берега. А лодки будут держать нос.

— От берега, — повторил рябой и кивнул на ольху над обрывом. — Вон хоть от той. Толстая.

— Её саму впору к чему-нибудь привязать.

Рябой посмотрел на корни, висевшие над водой, хмыкнул и опустил вёсла.

Выше обрыва берег опять становился пологим, и подальше от воды, на сухом бугре, стояли две сосны. К ним я и травил канат, а у берега вылез и дотащил конец по песку. До ближней его хватило с запасом, до дальней — впритык, на обнос и узел.

— Якорь за ночь не поползёт? — спросил я. — Ниже нам уже не достать.

Петер глянул на воду у носа «Угря».

— Не поползёт. Я ставил.

Обратно лодку несло само, рябой только подправлял вёслами, а я выбирал канат. Петер сидел на корме и смотрел на «Угорь» — на мачту с обрубками верёвок, тёмную на светлом небе.

— Когда будет снасть, мои ребята поставят на нём парус?

— Твои ребята гребцы. Хорошие. На «Чайке» парус ставят со скамьи. Здесь надо лезть наверх, к перекладине. В море, на волне, когда он ходит под тобой. Кто это делал, тот знает как. Кто не делал — упадёт.

— Где такие в Нарве?

— У купцов. На их кораблях.

— А ко мне пойдут? Против Вреде?

— Это у них спроси, — сказал Петер. — Не у меня.

Утром, пока над водой ещё стоял туман, я снова вылез с «Чайки» на берег выше обрыва и пошёл к соснам — теперь не с канатом, а с топором. Обе стояли далеко от края и держались корнями за песок, а не за воздух. Я обстучал обухом стволы у земли — звенели. Ковырнул ножом под корой — сухо, без трухи. Потом упёрся в ближнюю плечом и налёг всем весом. Сосна этого не заметила.

Гребцы обнесли оба каната вокруг стволов, низко, у самой земли, и завязали. Другие концы ушли на «Угорь». Тот, по которому тянуть, Гаврила завёл вокруг бруса на носу и встал при нём обносить выбранное. Второй обнесли вокруг соседнего бруса, и одному из моих гребцов досталось выбирать за нами слабину, чтобы канат не провисал. Лодки встали у носа.

— А нам что? — спросил рябой из своей лодки.

— Держите нос от обрыва. Чтобы нас к корягам не прижало.

Людей из колец каната на палубе я выгнал заранее. Тянуть начали плавно, без рывка, пока якорь ещё держал. Канат поднялся из воды, с него потекло, и сосна наверху даже верхушкой не качнула. Только тогда выбрали якорь, и корабль перешёл на береговые канаты.

Тянули мы долго. Канат шёл мокрый и жёсткий, ладони на