Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев
Медсестра подтолкнула кресло, и в этом шуме Лиля через толстое стекло начала различать отдельные голоса, но различать их было всё равно что разбирать слова по радио при работающем пылесосе: слова проскакивали, интонация оставалась. Кто-то очень настойчиво требовал, чтобы немедленно позвали врача, причём требовал не в первый раз, потому что в этом требовании уже слышалась усталость. Кто-то совершенно хохотал, и хохотал заразительно, так, что заражал окружение.
Дверь поехала на неё, открываясь, и Лиля на всякий случай втянула живот, чтобы придать лицу непринуждённость.
Её увидели все одновременно.
— Лилька приехала! Привезли!
— Ой, а ты чего на коляске? У тебя с ногами что-то⁈ Жанна Владимировна!
— Что с рукой⁈ Ого, гипс… сильно сломано?
— Мы выиграли, Лилька! — и неё упала лавина, к которой она совершенно себя не подготовила, потому что уже успела привыкнуть к больничной тишине и к тихим людям с вытянутыми и серыми лицами, а тут — столько всего! Лавина вышла из своих мест вся, разом, и по креслу, которое медсестра едва успела придержать, немедленно началось столпотворение, потому что все хотели подойти одновременно, а кресло с большими колёсами стояло на проходе и никого не пропускало. Вокруг неё сразу стало узко и горячо, как в тесном троллейбусе в декабре, где тебе за воротник набивают снег и в то же время суют мокрые рукавицы и печенье в кульке.
К ней первым подскочила Аленка Маслова, одна из всех ухитрившись появиться у самого подлокотника, и заорала ей прямо в ухо. — Мы выиграли, Лилька! Выиграли, представляешь⁈ Видела бы ты лицо этой Ворошиловой, как будто она два лимона целиком съела вместе с кожурой и… ой! Крыса! Лилька!
— Мы… победили? Вить? — осторожно спросила Лиля, скорее себе под нос, чем вслух, но ее услышали. Шум затих и вперед вышел Витька, в своем синем тренировочном костюме и обычной улыбкой на лице.
— Как есть победили. — сказал он и положил руку ей на плечо. — Я бы тебя обнял, но ты в кресле сидишь, и рука сломана, так что потом. Но — победили. В том числе и благодаря тебе.
— Да ну. — отмахнулась она. — Меня во втором сете вышибли, обидно до жути…
— Дуська за тебя отомстила. — тут же встречает в разговор Аленка. — Она знаешь какая классная⁈
— Дуся? А… где она? — Лиля моргнула и осмотрелась вокруг.
— Там осталась с Ниной, им поговорить надо… но ты не думай, она знаешь как за тебя переживала? И кааак отомстила этой Ворошиловой, не то что Аринка, которая сразу на скамейку приземлилась…
— Эй! Я что, нарочно что ли села⁈ Маслова!
— … а Дуська кааак — БАЦ! И в цель! БУХ — в цель! Она не человек, Лилька, я тебе говорю, она не человек, а артиллерийская гаубица только с мячом вместо снаряда! А я думала, что она в атаке не умеет, а она еще как умеет!
— Лилька, ты ее не слушай! Я за тебя знаешь, как переживала! — вперед протискивается Арина Железнова. — Как рука у тебя? У моего папы знакомые врачи есть…
— Мы победили… — Лиля прокатала эти слова во рту, и они ей понравились. — Мы и правда победили! Ура! Элджей, ты слышал? Мы — победили! И… и что теперь делать-то?
— Праздновать!
— Этим ТТУшникам еще повезло что мы не «басмачи Каримовой», те им бы устроили разгром и разорение…
— Гулька! Ты же специалист по такому!
— Я?
— Давай, Салчакова, не жмись!
— Ладно, ладно… — Айгуля Салчакова делает сложное лицо и вытягивает руку вперед. — Мои славные воины, вы победили защитников этой крепости! Отдаю этот город вам на разграбление на три дня! Жгите, грабьте и насилуйте вволю! Ио-хо-хо!
— … йо-хо-хо? Разве это не пиратский клич?
— Да какая разница! Сарынь на кичку! Забираем Лильку и поехали!
— Кресло! Кресло сломаете!
— Крыса! Ай!
— Виктор Борисович! Ну пожалуйста!
— Ладно, ладно. Три дня перебор конечно, но на два дня вы свободны, выезжаем послезавтра, можете в городе отдохнуть. Только чур, никаких дебошей и мирное население не насиловать!
— То есть военных можно…
— Отставить насиловать военных, Федосеева! Культурный отдых!
— Ааа… культур-мультур, понимать надо…
— Мы выиграли! Давай сюда свою крысу я ее расцелую сейчас!
— Его зовут Элджей! Верни!
Глава 17
Глава 17
Погребок помещался в полуподвале старого доходного дома, из тех, что строились при последнем государе для чиновников средней руки. С тех пор такие дома успели побывать и коммуналками, и конторами, и государственными учреждениями. Вход был со двора, через арку, в которой дуло во всякую погоду, и дальше вниз по семи ступеням. Ступени эти стёрлись посередине так, что каждая сделалась неглубокой чашей: зимой в неё набивался снег, весной натекала вода.
Спускаться приходилось боком, держась за перила сбоку, что никого, впрочем, не останавливало, а только придавало входу ту торжественность, какая бывает у входа в храм или в кабак. Для питерских, если вдуматься, это почти одно и то же.
Внутри были кирпичные своды, когда-то побелённые, но побелка давно ушла в желтизну, в цвет старой газеты. Зал делили два ряда толстых столбов, и из-за них каждая компания могла считать себя если не единственной, то по крайней мере отдельной. Столы стояли тяжёлые, деревянные, и края у них залоснились от локтей до того, что казались лакированными. Лавки были такие же тяжёлые, а над столами висели фонари под старину, с витыми кронштейнами и мутными стёклами, в которых горели обыкновенные лампочки по шестьдесят ватт. Свет от них шёл жёлтый, тёплый и неяркий, и в этом свете всякое лицо выглядело немного усталым и немного добрым. Пахло пивом, вяленой рыбой, мокрым пальто, вокруг царило особенное, подвальное тепло, окутывающее и обволакивающее с первого же шага.
На стенах висели плакаты. Присущая каждому питерцу, от директора консерватории или секретаря