Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев
В коридорах пахло хлоркой и тушенной капустой из столовой, у приёмного окошка стояла очередь из четырёх человек, из которых двое были с сумками, а один с трёхлитровой банкой, и все четверо обернулись на кресло — без сочувствия, скорее с тем вялым интересом, с каким смотрят на носилки, зная, что чужая беда к тебе не относится, и Лиля, поймав эти взгляды, тут же сделала лицо человека, который катается на этом кресле исключительно для собственного удовольствия.
Она любила, когда на неё смотрят, и умела этим пользоваться, но тут был неправильный интерес, чужой и мимо, и она сказала крысу шёпотом. — Видишь, Элджей, как оно устроено. Пока я на площадке прыгаю — на меня все смотрят, все обо мне думают. А теперь я еду по коридору, и во мне заинтересован только ты и то потому, что сухарик у тебя кончился. Но ты не бойся, я тебе достану чего погрызть, ты у меня будешь весьма упитанный и довольный жизнью крыс. Домой приедем я тебе сыра дам. Вы же сыр едите, или это мыши?
— Они всеядные. — откликается медсестра за спиной у Лили, продолжая толкать кресло по коридору. — Едят все подряд, могут даже целлюлозу переваривать, одними книгами питаться. Очень живучие. Говорят после ядерной войны останутся только крысы и тараканы.
— Да? — Лиля оттянула ворот мастерки и заглянула вниз, встретилась взглядом с бусинками темных глаз и втягивающим воздух розовым носиком. — Ты живучий? Это хорошо, а то Ильич умер и до него все тоже умерли…
— Ильич? — переспросила медсестра.
— Хомяк. — объяснила Лиля. — Джунгарик.
— А. Ну хомяки сами по себе недолго живут. — ответила медсестра. — А крыс этот будет жить долго, на него или стрихнин нужен или кот хороший, но не все коты умеют крыс давить, это поискать придется…
— Не буду я Элджея травить!
— Как знаешь. Крысы — это вредители. Кто думаешь чуму разносил? — Кресло свернуло за угол. Дальше пошёл коридор длинный, с окнами только по одной стороне, и в конце его, у самого последнего окна, лежал на полу солнечный прямоугольник, такой яркий и такой подробно разлинованный переплётом, что Лиля засмотрелась и немного отвлеклась от того, о чём она себе запрещала думать ещё с утра, то есть приблизительно с тех пор, как её увезли из зала и всё, что осталось от матча, осталось там, за стенами, без неё.
Про матч она не знала ничего. Её вывезли в перевязочную в середине второго сета, и она до последнего спорила с Жанной Владимировной, доказывая, что играть можно одной рукой, что подавать она и вовсе всегда подавала левой, что она постоит на задней линии и ничего ловить не полезет, и это было, разумеется, вранье от первого слова до последнего, потому что одной рукой в волейбол не играет вообще никто. Дальше были кабинет, снимок, какая-то бумага, чужие своды, чей-то халат, и, наконец, гипс, и за всё это время ей ни разу не сказали счёт. Один раз мимо неё в приёмном покое прошёл мужчина с транзистором, прижатым к уху, и она услышала только хвост фразы, что-то про «вторую партию» и про то, что «гостьи ведут», и с тех пор она сидела и считала.
Считала она так: в зале их игра началась в шесть, дорога от Дворца до больницы — сорок минут с трамваем и без ожидания, значит, если всё кончилось быстро, в трёх сетах, то команда должна была бы уже быть здесь, и её отсутствие означает, что партий было четыре, а если четыре, то не меньше полутора часов, и тогда они появятся около девяти, а если они не появятся и к десяти, значит, была пятая, а пятая — это отдельная жизнь, отдельная боль, отдельный счёт, и вот тут у неё сбивалось дыхание, потому что дальше она начинала считать не время, а вероятности, чего делать не умела и в чём никогда не призналась бы даже под пыткой. Это у Юльки Синицыной хорошо получалось — вероятности считать. Та, бывало, как глянет поверх своих очков и как выдаст что-то вроде «вероятность того, что Витька соблазнит докторшу — семьдесят пять целых и девяносто два сотых процента» и обычно оказывалась права, то ли Витька такой молодец, то ли сама Жанна Владимировна ему навстречу пошла в том отеле в Праге…
Элджей высунул морду из-под мастерков и посмотрел на неё, втянул воздух розовой пуговкой носа. Лиля объяснила ему всё по порядку:
— Ты не думай, что я тут рассиживаюсь. Я тут занимаюсь аналитикой, вот. — она подняла было правую руку, поняла, что забыла про гипс и поменяла руки. Подняла указательный палец левой.
— Аналитика тут такая — мы либо выиграли, либо проиграли. И если выиграли, то это хорошо, потому что выиграли. Еще один матч, уже дома и все. А если проиграли… то это плохо, но у нас есть еще домашний матч, а Маша хочет чтобы мы в этом сезоне в финал вышли и всем показали, потому что есть вероятность в высшую лигу выйти. Юлька говорит, что пятьдесят пять целых процента вероятность, то есть скорее «да», чем «нет», понимаешь?
Она снова взглянула в глаза-бусинки. Крыс сделал вид что не понимает и принялся нюхать ее пальцы. Сухарей больше не было, и она дала ему нюхать пальцы сколько угодно, раз уж ему нравится.
Дверь в холл была тяжёлая, обитая по низу жестяной полосой, с круглым мутным окошком, и звук за ней Лиля услышала раньше, чем до неё донеслась рука медсестры, — тот густой, многослойный шум, в котором никто никого не слушает и от этого всем хорошо.
Первая её мысль была деловая и, как всякая деловая мысль, немедленно оказалась ошибочной: она решила, что это не к ней. Мало ли кого тут ждут, в вестибюле Девятой городской, где к вечеру собирается народу и все с передачами, с баночками, с яблоками из сада, или с маленькими баночками и-под майонеза «Провансаль» для анализов, завёрнутыми в газету; тут кого только не ждут, и того, кто ждёт,