Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев
— Я знаю. — сказала Кира и снова почувствовала себя странно. Опять она говорит «я знаю», а что она на самом деле знает? Раньше думала, что знает все, почти все — по крайней мере из того что необходимо знать. Наверное, она не назовет сходу столицу Парагвая или сколько притоков у реки Волги, но все что нужно знать ей как игроку первой лиги страны — она знала. Так она считала раньше.
— Знаешь? — Татьяна подняла голову и посмотрела на нее в упор. — Это хорошо, что знаешь, а то я думала, что забыла. Заигралась в свои ментальные игры в воображаемые шахматы и забыла, что мы на площадке делаем.
— … — Кира ничего не ответила, отвела взгляд в сторону. И снова ответить она могла бы много чего — и что это черт возьми спорт и тут всякое бывает, это не точная наука и это тебе не табуретку собирать, это столяру если дать задание, инструменты и материал — он соберет тебе табуретку или стол и если не соберет — то хреновый это столяр. А в спорте, в игре ты собираешь эту табуретку и в то же самое время противник тебе ее разбирает, вот прямо молотком по пальцам лупит. Даже если ты самый хороший столяр в мире, никакой гарантии ты тут не получишь, потому что в спорте не все зависит от того насколько ты хорош. Половина зависит от того, насколько хорош твой соперник. А уж тут им сегодня не повезло и про то как именно не повезло и где Кира могла бы говорить до завтрашнего дня… но она выбрала промолчать.
— Вспоминай, Кира. — сказала Татьяна и перекинула ремень своей спортивной сумки через плечо. — Вспоминай. — она встала и прошла к выходу из раздевалки, у самой двери обернулась и нашла ее взглядом. — И прекращай уже в свои психологические войны играть, выигрывай на площадке, а не за ее пределами, ясно тебе? — и она вышла и тоже притворила за собой дверь а не хлопнула ею.
Кира вздохнула и наконец позволила себе растечься по скамейке, разом отпустив все и некоторое время просто сидя и глядя в пустоту невидящими глазами. Она позволила себе расслабиться ровно на минуту, потом — собралась, достала из сумки тетрадь, открыла ее, повертела в пальцах карандаш. Что произошло? Что случилось на площадке? Почему они — проиграли, хотя по всем ее расчетам это было очень маловероятно? Она вспомнила возвышающуюся над ней темной глыбой красно-черную «девятку» и поджала губы. Как такую посчитать?
Кира перевернула лист и хотела начать заново, с чистого, с самого начала, с расстановки на первые подачи, и не смогла. Ладонь держала карандаш, голова держала мысль, и мысль эта, до сих пор аккуратно стоявшая в стороне, вдруг развернулась и пошла на неё, как разворачивается в пустой комнате единственное кресло, которое ты только что двигал и так удачно поставил. Кира всю свою жизнь полагала, что человек есть величина известная и вполне измеримая: у него есть прошлое, у него есть характер, у него есть привычки, и всё это вместе называется «данные», и всё это вместе, при сколько-нибудь внимательном отношении, можно собрать, разложить по клеточкам и переиграть. Её же собственная жизнь, если посмотреть на неё этой самой меркой, выходила гладкая и правильная, как отчёты, которые она сдавала в институт: двадцать два года, секция, разряды, первая лига, двухкомнатная квартира в центре, звонок из Москвы, дальше Москва и, может быть, сборная, и весь этот путь пройден ею самой, потому что она была умнее, холоднее и аккуратнее всех своих сверстниц. Умнее, холоднее и аккуратнее — три её собственных слова, которыми она в шестнадцать лет записала себя и по которым жила, ни разу в них не усомнившись. Сегодня вечером в них вошла иголка, и вошла с той стороны, с какой Кира никогда не умела защищаться: не с той, где думают, а где идут за какими-то глупыми позывами и эмоциями.
Ей стало страшно. Не за счёт в матче — счёт в матче как раз был тем единственным, что все же было исчислимо в цифрах. Её страх был ровно того рода, о котором она сама запретила себе думать на площадке, когда её руки в первый раз за вечер не сделали движения: если вывод о том, что человека нельзя просчитать, верен, тогда либо она двадцать два года держала себя в руках при помощи бесполезного инструмента, либо инструмент был хорош, а она сама — плоха. Первое означало ошибку, второе означало пустоту, и вот эту пустоту она уже однажды чуть не увидела в себе сегодня, в счёте двадцать пять-девятнадцать.
Она вдруг вспомнила библиотеку несколько лет назад, когда они с папой в первый раз сели играть в тишине. Отец говорил ей разное, но одна фраза всплыла сейчас с неожиданной отчетливостью: «Ты, Кира, держишь всю доску в голове, и это хорошо, потому что на пальцы надежды нет, но ты знай главное: человек, который всё уложил в таблицу, забывает, что таблица-то у него — в голове, а голова-то — в жизни, а жизнь — не по таблице живёт». Она тогда, кажется, обиделась. Кажется, ту партию она выиграла.
Она посмотрела на карандаш. Линия, которой она последний раз зачёркивала столбец, лежала поперёк других линий, и Кира подумала, что всю свою жизнь, с самого детства, пишет вот этой самой линией, а линия эта — всего лишь графит, размазанный по хорошей бумаге, и что всю её папку на тесёмках, все её таблицы и стрелочки, и красные, и синие, можно стереть резинкой. И тогда, если следовать этой простой мысли до конца и не пугаться того, что она ведёт к другим простым мыслям, придётся признать, что вся великая работа, до которой она дожила в свои двадцать два года, сделана ею с той же основательностью, с какой дети на речке строят из песка башни с зубцами и рвами. Ей понадобилось несколько долгих минут, чтобы честно дойти до конца этой фразы: замок на песке строится по чертежу, и чертёж этот правильный, и башни с зубцами стоят,