Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев

Тогда она заплакала.

С этим она тоже не сумела ничего сделать, как ни старалась: лицо держалось ещё долго, глаза сохли, горло держало воздух, а потом внутри что-то разошлось, и она почувствовала, как горячее потекло вниз, в уголках глаз — не обида, не боль, не жалость к себе, а какое-то совершенно бестолковое, ничего не решающее размягчение, от которого у неё мгновенно заложило нос и стало тяжело в затылке. Она злилась на это всем своим существом, потому что слезы в её системе мира равнялись потере способности рассуждать и не имели никакого положительного применения: она не умела плакать и заканчивать этим ни одну свою неприятность. И все же она плакала.

Потом она умылась у крана, холодной водой, долго держала запястья под струёй, глядя, как стекает вода по пальцам и уходит в слив, закручиваясь воронкой. Тщательно вытерлась белым, вафельным полотенцем до жжения под кожей, долго рассматривала себя в зеркало, разглядывая покрасневшие глаза. Надо бы с папой повидаться, подумала она, а еще — вызволить Федора Ивановича, ведь он ни в чем не виноват, а попал в плен и как именно с ним будут обходиться эти страшные сибирячки и безумная Бергштейн — кто его знает? Нельзя оставлять своих за линией фронта, это ее ответственность… даже если придется на коленях перед ними стоять — она его выручит.

— А ты чего тут делаешь? — голос за спиной. Уборщица. Неужели она так долго тут стоит, что уже и уборка началась?

— Извините. Я уже ухожу. — сказала она, перекидывая сумку через плечо и метнув последний взгляд на себя в зеркало. Глаза все еще красные… но это и понятно. Сегодня она проиграла.

Глава 16

— Кто у нас такой красавец? Кто у нас такой усатый? У кого такие усищи? И… яйца! Вот сразу видно, что ты мужик… настоящий такой мужик с яйцами… — бормотала Лиля себе под нос, скармливая серой крысе кусочек сухарика, завалявшийся в кармане. — ты не бойся, я тебе все покажу, со всеми познакомлю, поедешь ко мне домой, я тебя домик отдельный дам, там раньше Владимир Ильич жил, но потом Маша на него наступила и он кончился. По-хорошему надо было бы мавзолей сделать… — она вздыхает и гладит крысу по голове. Грызун спокойно доедает сухарик, глядя на нее своими глазками-бусинками.

— Что, что? — наклоняет она к нему голову. — И вовсе не больно уже. — она показывает крысу правую руку в гипсе с пальцами, торчащими в стороны. — Сломан только средний и указательный, а остальные в порядке, да и вообще не больно, а обидно… понимаешь? Нечестно так играть, Элджей, вот что я тебе скажу. Зачем по пальцам-то бить? Как теперь в волейбол играть? Одной рукой? Эх… — она потянулась было к затылку правой рукой, но замерла, посмотрела на гипс, вздохнула и опустила руку. Почесала в затылке левой. Крыс поднял голову, прикончив сухарик и взглянул на нее вопросительно.

— Больше нету. — честно призналась она. — Был один сухарик и все. С поезда в кармане завалялся, когда с Женькой и Надькой из пятого сводного отряда чай пили. И песни пели… «Холлари, холлару, холларо! Холлари, холлару, холларо! Was brauch» ich rote Rosen, was brauch' ich roten Mohn⁈' — напела она вслух для крыса. Крыс внимательно выслушал и обнюхал ее указательный палец.

— Пациентка Бергштейн! — раздается голос сзади, и она торопливо прячет крыса под мастерку, прижимая к себе. Оборачивается.

— Мыша я не отдам. — решительно заявляет она. — Я ему уже и имя дала, теперь он Мыш Элджернон-младший, а если коротко, то Элджей. Если ты кому имя дал, то его нельзя есть, это я точно знаю.

— Что? — вошедшая медсестра средних лет, в белом халате и белой же шапочке на голове — на секунду застывает, пытаясь переварить информацию. Тут же решает не заморачиваться и машет рукой. — Да никто не собирается с тобой за эту крысу драться, ненормальная. Питомец, так питомец… гипс застыл? И… почему — младший?

— Младший, потому что был оригинальный Элджернон. Десятый том «Библиотеки Современной Фантастики», ее Ксюша читать любит. А гипс уже застыл почти… — она помахала в воздухе правой рукой, замахнулась на воображаемый мяч.

— Прекрати немедленно! — тут же одернула ее медсестра. — Никакой нагрузки пока! Руку на перевязь положи и не двигай ею туда-сюда! Дольше заживать будет. Все, гипс мы наложили, медицинская помощь оказана, садись в коляску я тебя в холл вывезу.

— В коляску-то зачем? — моргает Лиля, глядя то, что выглядит как инвалидное кресло — хромированные трубки, большие колеса по бокам, черные ручки за спинкой чтобы толкать. — Я и сама могу пойти.

— Потому что положено. — вздыхает медсестра. — Может у вас в Тмутараканске пациенты сами из больницы скорой помощи выбегают, а у нас положено. Садись уже… спортсменка. И руку береги, не давай себя бить по пальцам… может потом зажить неправильно и подвижность кисти ограничить. Ты этого хочешь?

— Нет, не хочу!

— То-то же. Садись в кресло. — и Лилю посадили в кресло и повезли. Медсестра толкала спинку обеими руками, привычно и без разговоров, а Лиля сидела, держа правую руку на весу, потому что вдевать руку в повязку как-то не хотелось, это было сродни тому, чтобы сдаться и признаться, что ты теперь инвалид, вон и в кресле уже везут, хоть руку на весу подержать. Элджей сидел у неё под синей мастеркой в тепле между животом и свитером и время от времени перебирал лапками, устраиваясь, и от этой возни ей становилось щекотно и тепло. Про себя она решила, что никому не отдаст Элджея, потому что он остался с ней и когда ее уводили с площадки и когда Жанна Владимировна вызвала «скорую» и ее посадили в пахнущую резиной и бензином машину на дерматиновое сиденье и Жанна Владимировну не пустили, а игра только начиналась и Витька тоже не мог с ней поехать и Наташка Маркова, которая попыталась втиснуться в салон — была остановлена строгим доктором и ей было сказано что не положено