Нарвский нахал - Константин Градов

— Кто бросил оружие — будет жить. Раненых перевязать. Довезти до тебя живыми и сказать тебе, что они сдались на моё слово. Вот, говорю.

— От моего имени?

— От своего. Дальше, сказал им, решаешь ты.

Лобанов помолчал. Фома стоял над парусиной и смотрел в песок.

— Решаю, — сказал Лобанов. — Жить будут. Раненых лечить. Дальше — как воевода скажет.

— И кормить, Данила Андреевич. Их капитан, Роте, назвал мне, кто посылал его на нашу воду: Вреде, тот, что с «Грифа». А кто платит самому Вреде, обещал сказать, когда увидит, как ты держишь моё слово.

— Пленный, — сказал Лобанов. — Пленный и не то скажет.

— Потому и прошу кормить досыта. Сытый врёт меньше.

Лобанов глянул на меня, и что у него в глазах, я опять не разобрал.

— Кормить буду. Не за то, что он скажет. — Лобанов перевёл взгляд на реку. — Корабль где будет?

— У нашей мастерской. В Нарве.

— Я тебе велел: взятых — ко мне.

— Взятых — к тебе. А корабль ты тут куда поставишь? Ни мастера для него, ни сарая. У меня Гаврила.

— Корабль не твой.

— Не мой. Запиши его за службой, как «Чайку». А ходить на нём дай мне.

— «Чайку» ты мне из-под воды достал.

— А этого — из-под Вреде.

Лобанов не улыбнулся. Улыбался он редко и тратить улыбку на мои слова не собирался.

— Кто отвечает?

— Я. За корабль, за починку, за людей, которые на нём будут. Чиню на свои.

— А служба?

— Встанет у устья, когда скажешь. А когда не скажешь — будет водить купцов в море. Кто пойдёт за ним, тот «Грифу» платить не станет.

Сказал — и только тогда услышал, что сказал. До сих пор «Угорь» был для меня работой: довести, починить, поставить к своим сваям. А за ним стоял весь путь от устья до моря. Купцы, что отдавали Вреде кошель без спора, станут платить мне — меньше и за другое: не за то, чтобы их не тронули, а за то, чтобы довели. Пойдут в Нарву те, кто сейчас поворачивает к Ревелю. Такого дела на этой реке ещё не было, и начать его мог только корабль с пушкой, которого у Нарвы до вчерашнего утра не было тоже.

Лобанов думал о своём.

— Купцов охранять мне не велено.

— Тебе — нет. А мне никто не запрещал.

— За косу в море без моего слова не ходить.

— Пока.

— Пока я не скажу. — Он помолчал. — Моим людям за выход что?

— Доля. С первых денег, что «Угорь» заработает. Прохоровым, Никитиным, моим. Левкина — сестре.

— Первые деньги у тебя без паруса стоят.

— Парус будет.

— Будет — тогда и придёшь. А людям я сам скажу, что доля за тобой. При всех скажу.

Спорить я не стал: при всех так при всех.

— Прохору передай: пленных ко мне, завтра. Никите — лодки под раненых. Их оружие — ко мне в запись.

— А пушка?

— Пушка пусть стоит где стоит. Тоже в запись. — Лобанов снова посмотрел на парусину. — Хоронить здесь будешь?

— Здесь. Сестра у него в Ивангороде.

— Поп у церкви есть. Скажешь — от меня.

Он ушёл вверх по берегу, к воротам.

Фоме я отдал деньги, какие были при мне.

— Похоронишь — приходи к мастерской. Сестру его знаешь?

— Евдокия, — сказал Фома. — Где живёт, он не сказывал. «Сестра в Ивангороде», и всё.

Левкину котомку я вытащил из-под скамьи и взял с собой.

К полудню мы переправились в Нарву. Гаврила выслушал меня у верстака, вытирая руки о фартук, и спросил одно:

— Какой он?

— Морской. Длиннее «Чайки», шире, сидит глубже. Мачта целая. Остальное сам увидишь.

— Увижу, — сказал Гаврила и пошёл собирать инструмент.

Лодочников я нанял на пристани: две лодки с людьми и с канатами. Рябой, тот самый, что рассказал мне про шкипера без шапки, пришёл наниматься сам и привёл двоих со своей лодкой: ему хотелось посмотреть вблизи на охотника, от которого он столько раз видел одну мачту над дюнами. И чтобы за это ещё и заплатили. Канаты в обеих лодках были пеньковые, длинные, и каждый я сам пропустил через ладони от конца до конца, прежде чем ударить по рукам. Шли они в ту же плату, что и люди, а вернуть их я обещал у своих свай.

Вниз мы пошли к вечеру: «Чайка», за ней две нанятые лодки с канатами, свёрнутыми на дне. Ночи в июне здесь не бывает, бывают долгие светлые сумерки, и до устья мы дошли, не зажигая огня. Петер, которого я оставил на «Угре» с лобановским караульным, принял у нас конец и спросил только, кормили ли гребцов.

Прохор выслушал приказ Лобанова и перекатил травинку из одного угла рта в другой.

— Берегом поведём, — сказал он. — Раненых — в лодки.

За дюнами, где сидели пленные, прибавилось три песчаных холмика. Днём Прохор дал людям Роте заступы и стоял рядом с пищалью, пока они копали. Роте, сказал он, читал над своими что-то по-немецки, сняв шапку.

Утром, едва развиднелось, Гаврила полез смотреть.

Я ходил за ним по пятам и мешал. Он простучал обушком обшивку внизу, от носа до кормы и обратно, понюхал швы, поковырял смолу у мачты ногтем левого большого пальца, и смола забилась в старую борозду на ногте. Долго стоял у руля и водил его туда-сюда, слушая скрип.

— Ну? — не выдержал я, когда он вылез на палубу.

— Обшивка сшита честно. Не по-нашему, но честно. Мачта в гнезде стоит, гнездо целое. Руль ходит, петли тугие — смазать. Под настилом у кормы доски подгнили, менять.

— А в целом?

— В целом — немецкий, — сказал Гаврила.

— Гаврила, это корабль. Мой первый корабль. На нём в море ходить.

— Твой, — согласился Гаврила. — А канат у него