Нарвский нахал - Константин Градов

У мачты один из лобановских, молодой, в чужой крови по локоть, сказал громко, на всю палубу:

— Да чего с ними, Роман Матвеевич! За борт их, и вся недолга. Нашему вон плечо до кости развалили. Кто их у Данилы Андреевича считать станет?

Вслух его никто не поддержал. Поддержали молчанием, и пленные у мачты поняли это молчание без перевода. Роте шагнул вперёд, и к нему повернулись сабли.

Я не отпускал топорища.

— Петер, — сказал я громко, чтобы слышала вся палуба, — переводи ему. Каждое слово. — И дальше уже всем: — Я сказал: кто бросил оружие, тот живёт. Сказал при всех. Сломаю я это слово сейчас — следующий, кого станем брать, оружия не бросит. Будет драться до последнего, и за каждого такого мы будем класть своих. Пленных не трогать. Кто тронет — ответит мне здесь и Даниле Андреевичу на берегу.

Петер переводил вполголоса, следом за мной. Молодой у мачты отвернулся и сплюнул за борт.

Фома всё тянул топор. Я посмотрел ему в лицо.

— Фома. Левку надо домой везти. Ты повезёшь. Отдай.

Он разжал пальцы. Топор остался у меня. Фома постоял ещё, глядя на стрелка у борта, потом повернулся, перелез через корму и спустился в «Чайку», к Левке. Слов у него больше не нашлось.

Молодой лобановский отошёл к своим и встал к пленным спиной.

Роте всё это время смотрел на меня. Потом заговорил, уже без приказа в голосе.

— Говорит: теперь он видит, кто здесь старший, — перевёл Петер.

— Теперь спрашиваю я. Кто послал его на нашу воду?

Роте потрогал языком дыру на месте зуба. Ответил.

— Говорит: ты дал слово за его людей, он даст за это имя. — Петер слушал дальше. — Вреде.

— Капитан с «Грифа»?

— Да. Вреде платит ему. Кто не платит «Грифу», тех берёт он, Роте. Груз — Вреде, ему — доля. — Петер помолчал, дослушивая. — Говорит: «Гриф» просит вежливо. «Угорь» — нет.

Я вспомнил, как Вреде взвесил на ладони кошель Бека и не стал развязывать.

— А кто платит Вреде?

Роте улыбнулся — впервые, показав дыру во рту целиком, — и ответил длинно.

— Говорит: об этом скажет, когда увидит, как твой начальник держит твоё слово.

Торговаться он умел и без сабли.

Остаток утра ушёл на то, что всегда идёт после аварии и чего потом никто не помнит.

Лобановскому, которому развалили плечо, я сам свёл края раны и зажал её полотном. Рана была глубокая, рубленая, но кровь шла тёмная, без толчков. Он придерживал повязку здоровой рукой и косился на меня с подозрением: начальник, который сам перевязывает, был ему в диковину. Раненых пленных перевязывали их же товарищи под присмотром Никиты. Двое людей Роте лежали мёртвыми — один на носу, у каната, другой у борта, где дрались лобановские.

С Петером я спустился в трюм. Там пахло смолой, стоялой водой и чужой едой. Под настилом хлюпало, как в любом деревянном судне, но не больше. Я прошёл вдоль одного борта и вдоль другого, ощупал обшивку, где мог достать. Корпус держал воду. Мачта стояла. Верёвки, на которых ходил парус, висели обрубками, парус лежал на палубе, и якорный канат на носу был надрублен, но держал.

— Под парусом он теперь никуда, — сказал Петер.

— Пока никуда.

Камни из «Чайки» мы выкидали за борт. Тюки вспороли и вытряхнули сено в реку. Парусину от них оставили: ею накрыли Левку.

Перед полуднем «Чайку» надо было перевести к косе, куда лобановские свозили в своих лодках пленных. Я спустился в неё сам. Она так и висела у кормы «Угря» на Левкином конце, и петля сидела на кормовом брусе туго, как он вчера показывал Фоме. Я взялся за ходовой конец и дёрнул.

Петля отдалась сразу.

На косе меня ждал Прохор. Лодку Роте его люди вытащили на песок; в ней, под рогожей, лежал третий убитый.

— Моего одного зацепило, — сказал Прохор. — В руку, мякоть. Стрелять будет. — Он вынул наконец травинку изо рта и посмотрел на неё. — Пленных куда, Роман Матвеевич?

— За дюны. Раненых положить отдельно. Роте пусть сидит со своими, но на виду. Караул твой — до Данилы Андреевича.

— До Данилы Андреевича, — повторил Прохор и пошёл распоряжаться.

Вечером я вернулся на «Угорь». На палубе, кроме меня, был только лобановский караульный у мачты. Палуба ходила под ногами медленно и тяжело, по-морскому, совсем не так, как дно «Чайки». За дюнами горел костёр у пленных. «Чайка» стояла у косы, и в ней под парусиной лежал Левка, а рядом сидел Фома и никуда не отходил.

Взять «Угря» хватило одного утра. Чтобы довести его против течения до нашего спуска и оставить там за собой, у меня не было ни моряков, ни целой верёвки к парусу, ни слова Лобанова.