Нарвский нахал - Константин Градов

«Чайка» шла мимо охотника стороной, по мелкой воде. Лобановские лодки уже стукнулись о его борт, и через борт полезли люди. Корма у охотника была выше середины, и над ней, у самого края, стоял человек с пищалью. Он смотрел не на лодки. Он смотрел на нас.

Петер положил «Чайку» носом под корму.

Над кормой охотника пыхнуло дымом.

Левка, стоявший на носу с петлёй в руке, сел. Просто сел, будто устал стоять. Конец выпал у него из рук и пополз в воду.

Фома бросил весло, в два шага оказался на носу, выхватил конец из воды и закинул петлю вверх, на кормовой брус. «Чайка» ткнулась носом в чужую корму, и нас тряхнуло.

Я перебрался через скамьи на нос. Левка сидел, привалившись к борту, и смотрел мимо меня. Я полез вверх.

Край кормы пришёлся мне выше головы. Я зацепился левой рукой, оттолкнулся от борта «Чайки», и наверху меня встретили.

Стрелок с пищалью уже не заряжал. Он перехватил её за ствол и ударил сверху прикладом, будто сваю забивал. Я подставил топорище. Удар отдался в обе руки до плеч, левую сорвало с края, и я чуть не полетел обратно в «Чайку». Удержался правой, вместе с топором, закинул колено и перевалился на палубу. Он замахнулся снова, и я ударил первым — снизу, обухом, в плечо. Хрустнуло. Пищаль упала. Он сел у борта, держась за плечо, и больше не встал.

Позади на корму лез Фома, за ним ещё один из моих.

Над головой хлопало. Парус поднимался — косо, неровно, уже до половины мачты, и его набивало ветром. От нижнего угла к корме шла натянутая верёвка; она прошла у меня над плечом и уходила к колышку у борта.

Я рубанул по ней. Топор отскочил от тугой пеньки. Со второго удара верёвка лопнула с хлёстом, конец свистнул мимо лица, парус вывернуло, он заполоскал и перестал тянуть.

— Никита! — закричал я вперёд, туда, где лобановские дрались у мачты. — Где тянут — руби!

Никита услышал. Он отбил чью-то саблю, шагнул к мачте, туда, где только что тянули люди сухощавого, и ударил по их верёвке. Рядом ударил второй. Парус качнулся и рухнул вместе с перекладиной, накрыв полпалубы мокрым полотном.

На носу один из тех двоих всё рубил канат. Взлетал и падал его топор. Кто-то из лобановских добежал до него, и топор взлетать перестал.

С лесенки, что вела на корму с середины палубы, на меня выскочил ещё один — в одной рубахе, с саблей. Я поднял топор и понял, что не успеваю. Фома шагнул мимо меня и рубанул его по руке с саблей. Тот покатился вниз по лесенке и остался лежать там, скорчившись и подвывая.

И вдруг стало тише.

Сухощавый у мачты стоял с саблей в руке, вокруг него — горстка его людей. Лобановские обступили их полукругом. Он посмотрел на свой парус на палубе. На нос, где у каната лежал человек. Потом через борт — на косу. Я тоже туда посмотрел. Его лодку прибило к тростнику, и у самой воды, по колено в реке, стояли люди Прохора с пищалями у плеча. В лодке кто-то поднял обе руки.

Сухощавый крикнул своим — тем же голосом, которым только что гнал их к парусу, — и бросил саблю на палубу, себе под ноги.

Его люди бросили оружие следом.

— Стой! — закричал я. — Не бить! Кто бросил — не бить!

Сабли остановились.

Я перегнулся через край кормы.

— Петер! Наверх!

Внизу, в «Чайке», Петер стоял на коленях на носу. Левка лежал у него на руках, лицом вверх. Рот у него был приоткрыт, и видна была щель между передними зубами. На груди, по рубахе, расходилось тёмное пятно.

Петер поднял на меня глаза и покачал головой.

Наверх он поднялся тяжело, как старик. Встал рядом со мной, вытер ладони о штаны, и сухощавый у мачты заговорил, глядя на меня.

Вблизи он оказался моложе, чем издали, — лет тридцати с небольшим, с рыжеватыми усами. Когда он открывал рот, видно было, что у него нет верхнего переднего зуба. Говорил он отрывисто, как приказывал, и главное повторял дважды.

— Спрашивает, ты ли старший, — перевёл Петер.

— Я.

— Говорит: он Клаус Роте, капитан «Угря». «Угорь» больше не стреляет. Его люди бросили оружие, он хочет, чтобы они остались живы. Все, и раненые. И те, что здесь, и те, что в лодке.

— Скажи ему: кто бросил оружие — будет жить. Раненых перевяжем.

Петер перевёл. Роте выслушал и спросил одно слово.

— Спрашивает: а потом?

— Потом отвезу всех к своему начальнику. Что он решит, не знаю. Скажу ему, что вы сдались мне на слово.

Роте оглянулся на свою лодку у тростника и сказал коротко.

— Говорит: мало.

— Больше у меня нет. Больше пообещает тот, кто врёт.

Петер перевёл. Роте подумал и спросил ещё что-то, кивнув себе под ноги.

— Спрашивает, что ты оставишь ему.

Сапоги на нём были отличные: высокие, мягкой кожи и даже сейчас почти чистые.

— Сапоги, — сказал я.

Роте глянул на свои сапоги, потом на мои, разбитые и мокрые до колен, и что-то сказал. Двое его людей у мачты хмыкнули.

— Говорит: твои ему всё равно не подошли бы, — перевёл Петер.

Я промолчал. Лобановские собирали с палубы брошенное оружие, пленные садились у мачты. Стрелок с кормы так и сидел у борта, держась за плечо, и смотрел вниз, на «Чайку».

Фома тоже туда посмотрел.

Потом он пошёл к борту — не торопясь, своей медленной походкой — и занёс топор.

Я успел перехватить топорище над головой стрелка. Фома потянул на себя, и я повис на топорище обеими руками.

— Он Левку, — сказал Фома. Голос у него был тихий, совсем чужой. — Он, Роман Матвеевич. Своими глазами.

— И я своими. Отдай топор.

Фома не отдал. Он тянул топорище к себе,