Нарвский нахал - Константин Градов

Двадцатого июня мы вышли из устья, когда солнце ещё не поднялось над лесом, а вода уже посветлела. С моря наискось тянул ровный несильный ветер. С таким из-за косы в реку заходить удобно.

«Чайка» сидела низко и шла тяжело. Гребли пятеро. Петер стоял у кормового весла, я рядом, и под ногами у меня лежали топор и багор с намотанным на него красным лоскутом. Левка устроился у тюков, на середине, с запасным веслом поперёк колен. Свёрнутый конец с петлёй лежал у его ног.

Мы вышли за косу, и открылось море, пустое, в мелкой ряби. Петер, не оборачиваясь, сказал:

— Есть.

Над дюнами, там, где коса загибалась к морскому берегу, торчала мачта. Голая. Потом на ней дрогнуло и поползло вверх светлое полотнище.

— Видим его, — сказал я. — Пугаемся. Разворачивай.

«Чайку» развернули на месте неловко, рывком, с плеском и вознёй вёсел. Это у нас было разучено.

Из-за косы вышел охотник.

Он был низкий, тёмный, заметно длиннее «Чайки» и узкий для своей длины, с одной мачтой и острым носом. На носу на вертлюге сидело что-то короткое и толстое, и возле него стоял человек. Парус наполнился, и судно пошло к устью, к глубокой воде у косы, — туда, куда ему и полагалось.

— Гребите, — сказал я. — Не во всю. Пусть видит нас.

Мы вошли в реку вдоль косы. Тростник потянулся мимо стеной, коряга была ещё далеко впереди. Охотник вошёл в устье следом и шёл быстро и ровно, без суеты. Я уже различал людей на палубе. Их было много, и кое-кто держал на плече длинное.

Над тростником впереди, против самой низины, сорвалась стая уток. Поднялась с криком, пошла кругом над косой, над водой, над нами и долго не садилась.

Я выругался сквозь зубы. Петер перехватил весло пониже и промолчал.

Я оглянулся.

Парус на охотнике пополз вниз. Судно ещё немного прошло своим ходом, и у носа плеснуло: отдали якорь. Он стал у входа в поворот, там, где коса ещё не подходила к глубокой воде вплотную. До тростника ему было далеко. Для пищали — далеко.

Человек на носу развернул орудие. Короткий толстый ствол смотрел теперь вверх по реке, на нас.

У борта спускали лодку. Люди прыгали в неё один за другим, с вёслами и с оружием, и едва она отвалила, гребцы налегли так, что у неё под носом вскипела вода.

— На мель? — спросил Петер.

Мель была нашим отходом. Мы обговорили это ещё шестнадцатого.

Я смотрел на лодку. Она шла вдоль косы, по глубокому, за нами. На мели, в камыше, где нет стрелков, её люди возьмут нас голыми руками, а их капитан постоит у входа, посмотрит и, если что пойдёт не так, поднимет парус и уйдёт.

— Нет, — сказал я. — Вдоль косы. Как шли.

Петер глянул на меня, на лодку, на корягу впереди. Договаривать не пришлось.

— Под пушкой идём, — сказал он.

— Пока его лодка у нас за кормой, пушка в нас не выстрелит.

Он налёг на весло.

— Тише, — сказал я гребцам. — Ещё тише. Пусть подойдут.

Фома, который грёб ближе всех ко мне, поднял глаза.

— Роман Матвеевич, у них пищали.

— У нас тоже, — сказал я. — Только наши лежат. Греби.

Фома гребнул.

Лодка подходила. Я уже видел лица. На носу стоял человек в кожаной куртке и кричал нам по-немецки, махал рукой к мели: туда, мол, сворачивай, приставай. За ним двое подняли пищали. Грохнуло, по тюкам на середине ударило, и из прорванной парусины полезло сено.

— Головы ниже! Гребём!

Коряга, белая как кость, проползла мимо у самой кромки тростника. Лодка подходила к ней.

— Левка. Весло.

Левка встал во весь рост и поднял весло стоймя, лопастью в небо, обеими руками.

Над тростником разом поднялся дым, и грохнуло так, что заложило уши.

Лодку будто ударили сбоку. Человек на носу сел. Двое гребцов повалились со скамей, весло выскочило из рук и закрутилось на воде. Кто-то закричал — высоко и не переставая. Лодку развернуло боком и потащило течением к тростнику.

Левка опустил весло, как было сказано, и обернулся ко мне. Лицо у него было белое, глаза горели.

Я смотрел на охотника.

Там уже поняли. Люди на палубе кинулись к борту, обращённому к косе, и оттуда захлопали пищали — в тростник, в дым, наугад. Человек на носу налёг на орудие и повёл ствол от нас к косе.

Я ждал.

Орудие рявкнуло. Над тростником взлетели срезанные метёлки, по косе пополз дым, и на носу охотника двое кинулись к стволу.

Теперь.

Я поднял над кормой багор с красным лоскутом и замахал.

— Петер, к нему! К корме, со стороны мели! — И гребцам: — Навались! Во всю!

«Чайка» развернулась почти на месте и пошла вниз по течению так быстро, как ни разу не ходила за эти дни.

Из камыша на мели вылетели обе лобановские лодки. Вёсла у них мелькали так часто, что казалось, лодки бегут по воде. Они шли через мель прямо к охотнику, к тому борту, что смотрел на мель, — к тому самому, от которого его люди только что ушли к косе.

На охотнике закричали. Один голос перекрыл остальные — резкий, короткий. У мачты стоял сухощавый человек в тёмной куртке и показывал рукой: на нос, на мачту, на мель. Двое с топорами побежали на нос, к якорному канату. Ещё несколько ухватились у мачты за верёвку, и парус, только что убранный, пополз вверх.

Их капитан хотел уйти: отрубить якорь, поймать ветер и выскочить в море, пока мы не сошлись у его бортов.

Левка положил весло и полез на нос, к своему концу. Я