Нарвский нахал - Константин Градов

За первой дюной, у самого тростника, нашлась низина, заросшая жёсткой травой. Я лёг в неё на живот, туда, где лягут стрелки.

Вода отсюда была близко: тёмная полоса сквозила за тростником. Сам тростник стоял стеной, и поверх него я видел только небо да край мели за рекой. Махни я рукой с лодки — отсюда никто не увидит.

— Левка! — крикнул я, не вставая. — Весло стоймя! Лопастью вверх!

Над тростником поднялась мокрая лопасть, блеснула и замерла. Видно было хорошо.

— Опускай!

У самой кромки тростника, против низины, лежала на песке старая коряга, выбеленная водой до кости. Против неё до глубокой воды было ближе всего. Это место я запомнил.

Потом Петер провёл «Чайку» в протоку. Он стоял на носу с шестом и мерил дно, хотя шест, по-моему, был нужен больше мне, чем ему. Протока петляла в камыше, узкая, лодке развернуться впритык, а из её горла через мель хорошо просматривался вход в поворот. Здесь встанут лодки, и отсюда они увидят мою корму.

— Если пойдёт плохо, — сказал Петер, — уходи сюда, на мель, за камыш. Морское туда не полезет.

— А его лодка?

Петер посмотрел на воду над мелью, светлую, с песчаными косицами.

— Лодка полезет.

Семнадцатого пришли лобановские: две лодки с гребцами и бойцами да пищальники во главе с Прохором. Прохор оказался невысоким, плотным, с перебитым носом. Во рту у него торчала травинка, и вынимать её он не считал нужным, даже когда говорил. Он сам сходил в низину, полежал там, где лежал я, встал, отряхнул колени и сказал:

— Отсюда достанем. Если пойдёт у коряги.

Других слов на это место он тратить не стал, и мне это понравилось.

Вечером на косе я собрал всех: стрелков, лодочников, своих.

— Как займём места, на каждом рассвете «Чайка» выходит из устья гружёной, — сказал я. — Увидит охотника — бежит назад, вдоль косы. Он идёт следом по глубокому, под тростник, мимо коряги. Там его встречают стрелки. Лодки идут к нему с мели, с другого борта, пока он занят косой. Знаков два. Весло стоймя на «Чайке» — стрелкам бить. Красная тряпка у меня на корме — лодкам идти. Без знака себя никто не показывает. Хоть он у вас над головами пройдёт.

— Над головами пройдёт — и тоже не бить? — спросил Прохор, не вынимая травинки.

— Тоже. Значит, я его ещё веду.

Прохор кивнул и повторил своим — короче, чем я.

Старшему на лодках, сутулому Никите с белой прядью в чёрной бороде, я сказал отдельно:

— Судно нужно целое. Борта не рубить, мачту не валить. Начнёт ставить парус — рубите верёвки, на которых парус ходит.

— Это которые?

Я свёл его к «Чайке» и положил его руку на нашу верёвку у мачты.

— Вот этой парус поднимают. От паруса она идёт на макушку, а оттуда вниз, к людям. Станет немец уходить — за такую у мачты возьмутся сразу несколько. Где тянут, там и руби. И те, что от нижних углов паруса к бортам: за них тоже держатся.

Никита подёргал верёвку и поднял глаза к макушке. Потом тронул другую, смолёную, что шла оттуда прямо к борту.

— А эта?

— Эта мачту держит. Её не трогай.

— Где тянут — рубить, — сказал Никита. — Что от макушки к борту — не трогать.

Он ещё раз посмотрел вверх, на обе верёвки, и кивнул.

Левка дождался, пока все разойдутся, и подошёл.

— Роман Матвеевич. Весло — дай мне. Ты на корме и так при деле.

Он стоял прямо, как на смотру, но улыбку удержать не мог, и щель между передними зубами выдавала его с головой.

Знак для стрелков был главным во всём деле, и отдавать его в чужие руки мне не хотелось. Но на корме руки у меня и правда будут заняты.

— Поднимешь по моему слову. Не раньше. Прямо вверх, лопастью в небо, и держи, пока не грохнет.

— По слову, прямо вверх, держу, пока не грохнет, — повторил Левка. — А если цепляться придётся, конец — мой?

— Твой.

Тюки для «Чайки» набили сеном и обшили старой парусиной, а под них натаскали с берега камней, пока лодья не села в воду, как гружёная. Один из лобановских, глядя, как мы укладываем камни, сказал:

— Богатый у тебя товар, Роман Матвеевич.

— Не гниёт, не горит, и воровать неохота, — сказал я.

Засмеялись все, кроме Петера. Петер обошёл «Чайку» по берегу, присел у её борта и сказал, что купец из меня никудышный, а лодья сидит правильно.

Восемнадцатого к вечеру все были на местах. Стрелки легли в низину за дюной, лодки ушли в протоку и пропали в камыше, «Чайка» встала у края мели в повороте, как встаёт на ночь купеческая лодья, которой утром выходить в море.

На рассвете девятнадцатого мы вышли из устья. За косой было пусто: ни мачты над дюнами, ни паруса в море. Мы покрутились у выхода, сколько может крутиться осторожная лодья, и вернулись.

День тянулся долго. В полдень я сползал к стрелкам. Они лежали в низине на животах, в мокрых от росы кафтанах, и отмахивались от комаров шапками — медленно, чтобы не шевелить тростник.

— Комар моих уже взял, — сказал Прохор, — без всякого немца.

— Значит, хорошо лежат. Комар нашёл — немец не найдёт.

Прохор пожевал травинку.

— Скажу им. Утешатся.

Вечером Левка в который раз перевязывал свой конец. Рядом сидел Фома, его сосед по скамье, здоровенный и медлительный, с выгоревшими добела бровями, и смотрел.

— Гляди, — сказал Левка. — Накинул — держит. Дёрнул — отдан.

— А ну как не отдастся?

— У меня — отдастся.

Он коротко свистнул и тут же