Нарвский нахал - Константин Градов

— Сам видел? — спросил Лобанов, когда я кончил.

— Как шкипер с «Мари» отдал кошель капитану с «Грифа» — видел. Без спора, как подать. Как грабили того, кто не отдал, — нет. Это рассказали на берегу. Лодочник видел, как тот шкипер вылезал в Нарве на причал: без судна и без шапки.

— Без шапки, — повторил Лобанов.

Похоже, шапка убедила его больше, чем двое порубленных.

— Чего ты хочешь?

— Людей на один выход. Взять одного из тех, что грабят у нашего устья. Не «Гриф» — того, что помельче.

— Одного.

— Одного. И живым, сколько выйдет. Мне нужен человек, у которого можно спросить, чей он.

— Думаешь, Вреде?

— Думать могу. Сказать — нет. Кто платит «Грифу», того не трогают. Кто не платит, того через два дня грабит кто-то другой. Может, и совпало. Потому мне и нужен тот, кто грабил: пусть скажет сам.

Лобанов отошёл от окна и сел на лавку у стены, подальше от стола. Мне это не понравилось. За столом он решал, а на лавке обычно придумывал, как отказать.

— Моё дело — берег, — сказал он. — Стрелки у меня при береговой службе. Воевать по морю мне не велено. И тебе никто не велел.

— Я не прошу моря. Я прошу устье, куда сам вожу купцов.

— Купцов ты водишь за плату.

— За плату, — согласился я. — А купец платит мне за то, чтобы дойти. Порубят у нашего устья ещё одного — следующий пойдёт в Ревель, мимо Нарвы. Мне водить станет некого, а тебе беречь нечего: путь будет пустой, хоть всех стрелков на него поставь.

— Ты меня учишь, что мне беречь?

— Показываю, что у меня есть, Данила Андреевич. Лодка, лоцман, гребцы. Нет пищалей и людей, которые из них стреляют. Это у тебя.

— Сколько?

— Стрелков — сколько не жалко. И две лодки с людьми.

— Мне всех жалко.

— Потому и прошу на один раз. И куда каждого поставлю, скажу их старшему прежде, чем поставлю.

— Кто отвечает?

— Я.

— За моих людей — тоже ты?

— За то, куда я их поставлю и когда велю стрелять, — я. Как стрелять, твой старший знает лучше меня. Учить его не стану.

— А если твой охотник не придёт?

— Тогда твои стрелки неделю покормят комаров, а я неделю не возьму ни одной проводки. Мне это выйдет дороже, чем тебе.

Лобанов молчал. Молчал он так, что хотелось договорить за него, и я давно усвоил, что делать этого не надо.

— В апреле ты сказал — довезу, — проговорил он наконец. — Довёз. В мае сказал — вывезу. Вывез. Теперь говоришь — возьму.

— Говорю.

— Возьмёшь одного — захочешь второго.

— Захочу — приду и спрошу. Сегодня прошу одного.

Он встал, подошёл к столу и заговорил, глядя в записи, будто читал оттуда:

— Один выход. У устья. За косу — в виду косы, не дальше. В море за ним не гнаться. Старшим над стрелками пойдёт Прохор, ему велю на воде слушать тебя. Кончишь — людей ко мне, всех. Взятых — тоже ко мне. От моего имени никому ничего не обещать.

— А на берегу Прохор кого слушает?

— На берегу он и сам знает, что делать. — Тут Лобанов всё-таки поднял на меня глаза. — И вот что, Нечаев. Положишь там кого из моих — не ходи ко мне рассказывать, как было. Я и без тебя узнаю.

— Узнаешь от меня первым, — сказал я.

Он кивнул на дверь, и разговор кончился.

Где именно стоит охотник, мне назавтра рассказал тот же рябой лодочник в порванной шапке. Я усадил его на брёвна у нашего спуска вместе с двумя рыбаками, которые ставили сети у устья, и с Петером. Осип сидел тут же, вытянув больную ногу на чурбак, и делал вид, что пришёл просто так.

— За левой косой он стоит, — сказал рябой. — Где дюны. С моря его там не видать, а с поворота мачту поверх песка видно, если знаешь, куда глядеть. Я сети ставлю — гляжу.

— Когда выходит?

— Когда гружёная из устья идёт. Покажется лодья — он из-за косы и по глубокому ей навстречу.

— Чей он?

Рябой пожал плечами.

— Немецкий. А чей — кто ж скажет. Я не спрашивал.

Рыбаки тоже не знали, и по лицам было видно, что знать не хотят.

— Глубоко там только у левой косы, — сказал Петер. — Под самым тростником. Морское судно иначе в реку не войдёт. У правого берега мель, широкая, с камышом, в камыше протока. Туда ему хода нет.

— А лодке?

— Лодке есть. И «Чайке», если знать протоку.

— Протоку я знаю, — сказал Осип.

— Знаешь, — согласился я. — Колено твоё её тоже знает. Сиди.

Осип посмотрел на колено с упрёком, будто оно сговорилось со мной у него за спиной.

Гружёной лодьи, на которую клюнул бы охотник, у меня не было. «Мари» Бека ушла в море, а чужого купца ставить приманкой я не собирался: охотники запомнили бы его и потом нашли без меня. Значит, гружёной будет «Чайка».

Шестнадцатого мы сходили к устью налегке — я, Петер, Левка и двое гребцов. Поворот начинался сразу за устьем. С одной стороны реку держала левая коса, длинная и песчаная, с невысокими дюнами; у воды она заросла тростником выше человеческого роста. Под тростником вода стояла тёмная: тут и шёл глубокий подход. С другой стороны, сколько хватало глаз, светлела мель, над ней шелестел камыш, и где-то в камыше пряталась протока, которую без Петера я бы не нашёл.

Я высадился на косу и пошёл вдоль тростника, проваливаясь в песок по щиколотку.

На верфи, когда меня только поставили над бригадой, был у нас старый бригадир, который не подписывал ни одного