Последний танец - Ольга Ружникова

Запаха паленого тоже нет.

Эдингем решился вновь открыть глаза. Элгэ, живая и здоровая, усмехнулась — всё еще посреди костра. И ее иссиня-черные волосы перевиты огненными лентами, золотой плащ — откуда он вообще взялся? — кажется продолжением огня. А на голове… нет, не огонь. Корона из кленовых листьев. И пламя отразилось в ярко-зеленых глазах.

— Этого еще не хватало… — еле слышно простонал Октавиан, наконец-то выпустив руку Алан.

— Что случилось? Она ведь жива? — наконец опомнился Эдингем. — Цела? Это точно Элгэ? Огонь не настоящий?

А заодно и рваный разрез в холсте неба, чужая ночь, чужие луны и чужая осень.

— Всё настоящее. Нам лучше его не трогать. Если, конечно, у тебя в предках случайно не завалялось Древней Крови. В своих я уверен: ее там столько нет. А что случилось? Элгэ — жива. И это — она, даже не сомневайся. Просто мы опять вляпались в очередную… легенду. Почему-то опять мы. Судя по тому, как нас любят проблемы, мы тут все трое потрясающе привлекательны.

А дальше умолкнуть пришлось ему, потому что Элгэ всё же переступила грань костра, выйдя в безопасный круг. Но, судя по всему, только чтобы уступить место своим спутникам. Новым.

Алан не успел перевести дух, как прямо в круге опять из ничего нарисовалась фигура рослого и крепкого, бородатого… банджарон в соответствующей яркой одежде. В Лютене их не осталось, последние уже откочевали южнее — то ли от холодов, то ли от Виктора Вальданэ и его безумия.

Что ж, теперь они есть снова. Где баро — там и его табор.

И, увы, Алан оказался прав.

Рыжее пламя, яркие наряды, острые ножи, резкая речь. И при всём, при том — звон монист и рваный перебор кифары. Именно ее — Алан узнал мелодию, хоть слышал всего раз в жизни. И не вспомнить уже, от кого.

И осталось только гадать, откуда Элгэ их притащила. Исчезала она точно одна.

И Алан только сейчас заметил, что огненный плащ с ее плеч никуда не делся. Так и вьется на ветру.

А на черни волос всё еще сияет рыже-кленовая корона.

— Наша новая армия? — устало вздохнул Октавиан.

— Именно, — вернула усмешку Элгэ. — В такую отличную лунную осеннюю ночь самое время станцевать. С клинками. Присоединяйтесь, будет весело.

Глава тридцатая.

Эвитан, Лютена.

— При Эрике-Бастарде такой дряни не было!..

— А уж при Фредерике-то… Ох, вот это был король!..

К Ауэнту привыкнуть невозможно. Хоть сколько раз ты туда угодишь.

Впрочем, может, особо и не придется. Вряд ли в этот раз Бертольд Ревинтер задержится здесь надолго. Пока не таскают в застенки — уже хорошо. Но даже это не продлится долго. Даже если его личное признание никому и не нужно. Виктор Вальданэ, конечно, всерьез уже верит, что все вокруг куплены соседними странами. Но Мальзери-то какая в таком признании выгода? На публичной казни перепившая дешевого пойла столичная чернь и так станет швырять в Ревинтера камни и грязь. Ну, просто за то, что он был министром и пятьдесят с гаком лет жил в сытости и довольстве. По их мнению, невиновных аристократов и вовсе не бывает. А уж чтобы еще и при высоких должностях…

Разве что потребуется срочно выдать каких-нибудь заранее назначенных ему сообщников, чей роскошный замок или богатое поместье приглянулись Виктору Вальданэ.

В прошлый раз опальному министру финансов досталась камера с видом на внутренний двор, где проводились казни. В одном из окон напротив обнаружился тогда и престарелый мэтр Груар, чью ветхость (и тем более, недалекость) сильно преувеличивали.

Ревинтер искренне надеялся, что в этот раз старика не тронут. Просто о нем не вспомнят. Кто такой Груар — для Его уже Императорского Величества Виктора, аж целого Великого? А то сам Бертольд слишком неосмотрительно взял старика к себе на службу. И вовремя не отправил в Тенмар вместе с Роджером и Мирабеллой, хоть и собирался.

Еще остается надеяться, что у старших сыновей хватит ума не оставаться в Западной Ритэйне. Пусть бегут хоть к Анри Тенмару, хоть к Всеславу Словеонскому. Всё лучше, чем угодить в ядовитые когти к Виктору Вальданэ… и к Валериану Мальзери.

Потому что чем больше размышлял в одиночестве Бертольд, тем больше понимал: слишком многое из нынешних деяний Виктора для него чересчур. Нет, не жестокость и не самодурство. Для такого особого ума не надо, хватит отсутствия моральных качеств. Ну и мстительности.

Уж, вроде бы, кто так трясся над собственными детишками, как Кармэн Вальданэ? При всех ее недостатках и неразборчивости в связях, сына с дочкой она любила больше, чем всех своих мужчин, вместе взятых.

И что? Где благодарность любимого, балованного сыночка? Он уже открыто орет в бешенстве, что его мать немногим порядочней публичной девки.

Но позволять пить вино только в дни казней, награда за донос в размере одной десятой имущества осужденного… и даже этот закон против грамотности. Да, женщин туда вписал именно крепко обиженный на собственную мать Виктор Вальданэ. Но вот под таким предлогом обвинить в измене Короне богатейших купцов и забрать в казну их имущество? Это явно не его почерк.

Собственно, именно старому врагу только и пришло в голову оформить камеру Бертольда, как пародию на его же Серебряный кабинет. Выдать узнику серый стул, серый матрац, серое одеяло и сменную серую одежду, включая нижнее белье. И даже еду и питье приносить на сером подносе. С серыми миской, ложкой и кружкой.

С другой стороны, Мальзери сам — любитель серого, так что, может, он просто придерживался собственных вкусов? У него ведь не особняк, а сплошной памятник старине. Причем, в его собственном о ней представлении.

Вот у Ги Герингэ был вкус. Увы, Герингэ попал под горячую руку еще Эрику, а сбежать не успел.

В прошлый раз зрелище частых казней должно было сломить узника, но зато он видел солнце и небо. В этот раз единственное окно располагалось в верхней части камеры — выше его роста. И в ширину было от силы с ладонь. В него видно разве что жалкие клочья осенней, пожухлой и