Тренировочный День 19 - Виталий Хонихоев
И конечно же разбег. Его почти не было, она взлетала практически с места, не давая противницам подсказок, не выдавая своей атаки, и даже когда с той стороны уже понимали, что бить будет именно «девятка», что взлетит она над сеткой всё в том же месте, — всё равно не успевали. Так играют профессионалы — пряча намерение до самой последней секунды, до той черты, за которой уже поздно что-либо делать и остаётся только смотреть, как мяч снова находит пустое пространство между защитницами.
«Излом Рокотовой». Фирменный Катькин удар, удар, который умела делать только она, Катерина Рокотова, которую с лёгкой руки журналистов после матча в Токио прозвали «Хакурай», или «Белая Молния». Нина помнила восторженный репортаж из Японии, она тогда только-только вылетела из лиги и совершенно не знала куда себя подать, а с экранов телевизоров и обложек журналов смотрела она — Катерина Рокотова, гордость советского волейбола.
Она разжала кулаки, удивившись, когда успела их так сжать что ногти впились в кожу. Нина сидела с краю деревянной скамьи, удерживая на коленях общую тетрадь с заметками по матчу: четыре листа были густо исчерканы её бисерным почерком, поскольку Витька, конечно же, таким не заморачивался, записей во время игры не вёл, расстановками на тренировках занимался через раз, предпочитая «свободный стиль», — но кто-то же должен был этим заниматься! Бедная Наташка Маркова, которая ещё вчера выходила на площадку, а сегодня уже помощник тренера, тоже пока не знала, с какого конца за это браться. Между тем потом нужно будет разбирать игру, восстанавливать, кто где стоял, кто опоздал, кто раз за разом оставлял одно и то же место открытым, а по памяти у всех, как известно, виноват оказывался кто-нибудь другой. И в конце концов — должен быть порядок! Так что записи велись безупречно: собственное колено, с хрустом вылетевшее в двадцать три года, навсегда отрезало ей дорогу к сетке, а десяток лет в тренерской приучили хотя бы за её пределами не оставлять ничего на случай.
Никто не поручал ей следить именно за соперницами, она решила это сама: свою команду они знали, знали её слабые и сильные стороны, а вот гостей следовало изучить. Ей надлежало смотреть за расстановкой защитниц, замечать, кто куда смещается при передаче, кто запаздывает со страховкой. Но сейчас она не сводила глаз с одной девушки на площадке.
В тренерской подобную слабость звали залипшим глазом — профессиональный грех бывших игроков, когда смотришь мимо чужой ошибки туда, где когда-то жило собственное тело. Нина не просто загляделась: она машинально вела счёт, отмечала, как девятый номер снова воспользовался провалом в защите гостей, и вместе с тем ощущала, как против воли расправляются её собственные плечи, как она уже подаётся корпусом вперёд, набирая полную грудь воздуха для победного крика, — и тут же, на половине вдоха, оседает обратно на шершавую скамью, прижимая к груди тетрадь. За годы, проведённые за белой чертой, там, откуда нельзя ни добежать до мяча, ни подставить под него руки, она уже привыкла к тому, что болеть порой труднее, чем играть самой.
Когда играешь, у этого напряжения есть выход — в игру. В удар, в блок или даже падение после которого саднит содранная кожа, зато ты уже сделала всё, что могла, и нужно подниматься; здесь же оно оставалось в тебе, никуда не уходило, только перебиралось из плеч в поясницу, из поясницы в ноги, заставляя всё сильнее упираться носками в пол и стискивать кулаки. Нина ловила себя на том, что опять приподняла пятки, опять сидит, подавшись вперёд, так, что край скамьи врезается в бёдра, словно её ещё могли выпустить, словно достаточно было услышать свою фамилию, сбросить с колен тетрадь и наконец сделать все правильно, а не так как эти, которые мечутся по площадке.
Особенно трудно было смотреть, когда кто-нибудь не успевал к мячу. Она ещё до удара видела, куда нужно сместиться, и сама едва заметно клонилась туда, подтягивала плечо, напрягала бок, точно могла одолжить девчонке недостающие полшага, дотянуться за неё, подставить свои руки под мяч, который вот сейчас, сейчас… И когда мяч всё-таки касался пола, Нина выдыхала сквозь стиснутые зубы, сдерживая себя, чтобы не ударить кулаком об коленку. Хотелось немедленно что-нибудь сделать — хотя бы вскочить; приходилось вместо этого искать глазами строку, в которой следовало поставить отметку.
Но и спасённый мяч не сразу отпускал. Девчонки уже продолжали играть, а у неё ещё держалось под рёбрами короткое, почти болезненное стеснение, с которым она провожала чужое падение, и вдох получался мелким, недостаточным, потому что на полный не оставалось времени: мяч снова шёл к сетке. За длинный розыгрыш она успевала несколько раз приготовиться к движению и несколько раз удержать себя, и от этой нелепой работы — не встать, не шагнуть, не выбросить руки — уставала так, что между подачами приходилось сознательно опускать плечи и разжимать челюсти. Со стороны, надо полагать, сидела себе девушка с тетрадочкой, смотрела волейбол, черкала свои пометочки…
А нужно было ещё, чтобы девчонки, оглянувшись на скамью после ошибки, не увидели у неё на лице всего того, что она только что за них пережила. Поэтому Нина расправила обложку, вернула тетрадь на колени и подняла голову, стараясь прежде всего убрать с лица досаду, — разбирать будут потом, сейчас им предстояло принимать следующий мяч, и меньше всего им требовалось знать, до какой степени страшно ей самой, взрослой женщине, второму тренеру, сидящему здесь как раз для того, чтобы понимать больше и бояться меньше.
Она и смотрела теперь как второй тренер — на расстановку, на перемещения защитниц, на промежутки, которые оставались между ними, — только привычные отметки объясняли всё меньше. Можно было записать, куда пришёлся удар, можно было отметить, кто не успел закрыть свою зону, но Нина видела: гости не стояли на месте, они перестраивались, пытались прикрыть то, что не прикрыли в предыдущем розыгрыше, а Катька всякий раз находила новую щель, будто заранее знала, какая из них сделает лишний шаг. По всем тренерским соображениям такой игрок должен был оставаться на площадке. Нине же хотелось снять ее немедленно и посадить рядом с собой.
Она даже прикинула, как это сделать, вопреки логике и восторгу на трибунах и