Нарвский нахал - Константин Градов

Федот уже доставал из аварийного мешка парусину. Он развернул её на скамье «Чайки», обложил паклей, свернул край, продел концы — всё быстро, без суеты, теми же движениями, которыми в апреле, ругаясь шёпотом, учился это делать в ледяной воде у брагинского причала. Тогда Гаврила заставлял его переделывать. Сейчас он не оглядывался ни на меня, ни на Гаврилу, которого здесь не было.

— Стянем её с песка, где поглубже, — сказал он гребцам. — Чтоб под днищем было место.

Лодку стянули с отмели туда, где вода доходила до пояса. Федот встал у носа.

— Концы под днище заведи, — сказал он гребцу. — Не туда. Под днище, говорю, с того борта тяни. Ровнее. Вот.

Гребец послушался. Федот повёл парусину по воде вниз, к шву, нащупал рукой трещину, переложил пластырь на ладонь левее и кивнул:

— Тяни.

Концы натянули. Парусину прижало водой к борту. Пузыри из-под носовой скамьи сделались реже, потом пропали совсем.

— Черпайте, — сказал Федот и только тогда посмотрел на меня. — Так, Роман Матвеевич?

— Так, — сказал я.

Больше я ничего не сказал. Он покраснел и стал черпать вместе со всеми.

Мы отчерпали лодку, пока она не всплыла и не поднялась над водой на ладонь. Пластырь держал. Сочилось из-под него по капле, не больше. Совсем исправной лодка от этого не стала, и плыть в ней дальше куда-то, кроме мастерской, было нельзя. Но до мастерской она могла дойти.

— Людей в неё не сажаем, — сказал я. — Пойдёт на конце, за нами, пустая. Конец длинный. Левка — на корму, с топором. Начнёт тонуть и потянет нас — рубишь.

— А как же лодка-то? — спросил один из работников Осипа.

— Если начнёт тонуть, мы её всё равно не вытащим. А себя утопим.

Осипа и его работников усадили в «Чайку». Осип ничего не сказал. Он только посмотрел на свою лодку, прошёл по ней взглядом от носа до кормы, задержался на пластыре и отвернулся. Но я видел, как у него ходили брови.

Конец завели за кольцо на носу лодки и потянули её вверх по реке, у самого левого берега, где было тише. Лодка шла за нами тяжело и послушно, низко сидя на воде. Левка сидел на корме с топором на коленях и не сводил с неё глаз. Раз на повороте её повело в сторону, и он приподнялся, перехватив топорище. Лодка выправилась. Левка сел и, кажется, только тогда выдохнул.

В Нарву мы вошли к вечеру.

Двор наш выходил к воде, и у воды, на нашем спуске, нас ждали. Сперва я подумал, что Гаврила созвал людей вытаскивать лодку. Потом увидел, что людей больше, чем нужно для одной лодки, а Гаврила стоит среди них хмурый, будто его оторвали от тесла ради ярмарки.

Слух прибежал по берегу раньше нас. Двое рыбаков видели всё с того берега и, пока мы шли против течения, успели обойти полгорода.

Лодку Осипа вытащили на катки. Гаврила обошёл её, потрогал пластырь, глянул на Федота. Федот смотрел в сторону.

— Сам ставил? — спросил Гаврила.

— Сам.

Гаврила помолчал.

— Криво, — сказал он. — Но держит.

Федот ушёл помогать с катками, хотя там и так хватало рук.

Осипа усадили на бревно у стены мастерской. Кто-то принёс воды, кто-то — тряпку смочить колено. Я присел рядом.

— Лодку тебе Гаврила починит, — сказал я. — Шов, доску. Работа с меня.

Осип долго смотрел на свою лодку.

— Даром не возьму.

— Не даром. Ты меня в апреле из реки вынул, а я тебе так и не заплатил. Теперь мы квиты.

— Квиты, — повторил Осип и подумал. Потом кивнул. — Ладно. Только пусть доску дубовую ставит. Сосна там не стоит.

— Скажи ему сам.

— Скажу, — сказал Осип, и брови у него наконец перестали ходить.

Ко мне тем временем подошла баба с ведром. Ведро было деревянное, целое, только рассохшееся, и с одного боку дерево выгорело добела.

— Батюшка, — сказала она, — ты, говорят, всё чинишь, что тонет. Глянь ведро. Течёт, проклятое.

Вокруг засмеялись. Баба не смутилась: она глядела на меня с полной уверенностью, что человек, починивший лодку посреди реки, ведро починит не сходя с места.

Я взял ведро, повертел, заглянул внутрь.

— Ведро, матушка, у тебя не тонет, — сказал я. — Оно у тебя рассохлось. Вот когда утонет — неси. А пока опусти его на ночь в реку, на верёвке. К утру разбухнет и перестанет течь.

— Это я и сама знаю, — обиделась баба. — Я думала, ты слово какое знаешь.

— Знаю, — сказал я. — Не держи его на солнышке у крыльца.

Баба открыла рот, закрыла, глянула на ведро — на выгоревший добела бок — и вдруг засмеялась сама.

Следом подошёл старик с сетью, порванной так, что в дыру прошла бы корова. Он ничего не просил, только держал сеть и смотрел на меня с надеждой. Я показал ему на Федота. Федот, услышав, что его рекомендуют как мастера по сетям, сделался из красного малиновым, но сеть взял и пошёл с ней к стене. Наверное, решил, что пластырь на ней тоже держится.

Солнце садилось. Народ стал расходиться. Остались только лодочники — человек пять, знакомые Осипа, — и сидели они на брёвнах вокруг него, как вороны вокруг кормушки, и говорили о реке. Я сидел с краю и слушал.

Говорили о «Грифе».

— … а шкипер заупрямился, — рассказывал рябой лодочник с порванной шапкой. — Не стану, говорит, платить. Город, говорит, теперь русский, и вода русская. И пошёл. А через два дня его за устьем нагнали, у морского берега. Не «Гриф» — «Гриф» в стороне стоял, будто и ни при чём. Другой кто-то. Помельче. Груз забрали весь, двоих порубили. Шкипер живой вернулся, без судна. На чужой лодке.

— Брешешь, — сказал кто-то.

— Сам видел, как он в Нарве на берег вылезал. Без шапки.

— То ливонцы, — сказал третий. — Немцы с моря. Злые нынче на нас.

— Ливонцы, — сказал рябой. — Ливонцы, может. Только почему-то тех, кто «Грифу»