Нарвский нахал - Константин Градов

Она кивнула.

— Тогда так, — сказала Марта. — Режьте новый. За работу дам отрез, какой дают за такой блок. Остальное на парус купишь у меня, по моей цене.

Говоря это, она опустила руку на стол, будто ей больше некуда было её деть, и ладонь снова легла на трещину.

На её руку я смотреть не стал.

— Семь дней, — сказал я. — И парусина на весь парус.

Марта помолчала.

— На весь парус. За один блок.

— За блок — отрез, тут ты права. Парус — за семь дней.

— Почему семь?

— Раньше он будет липкий от масла. Позже ты найдёшь, кто сделает дешевле.

— Срок называешь ты, режет мастер Гаврила. — Она повернулась к нему. — Мастер Гаврила, ты у него в работниках?

— Я у себя в работниках, — сказал Гаврила. — С ним — по уговору.

— Тогда кто ответит мне, если через семь дней блока не будет?

— Я, — сказал я.

— За срок — он, — сказал Гаврила. — За дерево — я.

— На эту парусину у меня есть покупатель в городе, — сказала Марта. — Он платит деньгами.

— Пусть платит. Блок он тебе не сделает.

Она посмотрела в окно, на свой берег. Я не торопил. Покупатель в городе, может, и был. Только тогда парусина лежала бы у него, а не в караульной избе на русском берегу.

— И сделаем с гарантией, — сказал я.

— Что такое гарантия?

Слово выскочило из той жизни, и обратно его было не затолкать.

— Это значит, я ручаюсь, — сказал я. — Треснет до осени — переделаем даром.

— Переделывать мне, — сказал Гаврила. — А ручаешься ты.

Марта посмотрела на него, потом на меня.

— Даром не переделаю, — продолжал Гаврила. — Станут тянуть вбок — треснет и новый, хоть из дуба режь. Не станут — простоит и до осени, и дольше.

— Вот и вся гарантия, — сказал я. — Мастер даром работать не любит, поэтому работает так, чтобы второй раз не звали. А вбок не тяните. Это я тебе дарю.

— Щедро, — сказала Марта. — Даришь то, что тебе ничего не стоит.

— Зато тебе сбережёт новый блок.

Она убрала ладонь с трещины и положила обе руки на свою парусину.

— Весь парус, — сказала она. — Теперь мои условия. Парусину ты получишь в тот день, когда я получу блок. Здесь, из рук в руки.

— Ткань я взял бы сегодня. Парус шить долго.

— Нет.

Я подождал объяснения. Объяснения не было.

— И второе, — сказала Марта. — Блок не мой, он семейный. Пропадёт у тебя или испортится — будешь должен семье, а не мне.

— А парусина чья?

— Парусина из моей доли. Своим я плачу сама.

— Блок — семье, парусина — от тебя, — сказал я. — Запомнил.

— Семь дней, — сказала Марта. — Значит, в среду. До полудня.

— До полудня, — сказал я.

— Не будет к полудню — не будет и паруса.

— Будет.

Она достала с пояса нож, отрезала от свёрнутого края узкую полосу и подвинула её мне.

— Посмотри при своём свете. Чтобы в среду не говорил, что ткань не та.

Гаврила завернул блок в её тряпицу, туго, по-плотницки, и сунул под мышку. Марта проследила, как он затягивает узел, и кивнула.

Караульный посторонился. Мы с Мартой вышли к воде; Гаврила остался у избы с блоком, караульный побрёл за нами, отставая на несколько шагов. С реки тянуло холодом, у мостков в воде крутился мусор, принесённый сверху, — щепа, клок сена, чья-то оторванная доска.

Лодочник подогнал лодку к мосткам и придержал её за кол.

— Ты всегда так торгуешься, Нечаев? — спросила Марта. — Или только когда твой парус держит, пока не дует?

— Только когда у другой стороны стоит ворот.

Марта посмотрела на меня.

— Мой ворот стоит, когда я велю.

— Ты не попросила раньше среды, — сказал я.

— Раньше ты взял бы больше.

— Взял бы. — Я помолчал. — А среда тебе не поздно?

— Не поздно.

— А когда будет поздно?

Марта остановилась на краю мостков. Лодочник смотрел на реку.

— Когда в Ревеле придёт срок, — сказала она.

— Кому в Ревеле?

— Торговому дому, с которым рассчитывается мой дом. — Она замолчала. Потом сказала: — Это не твоё дело.

— Не моё, — согласился я.

Я сошёл с мостков на берег. Марта шагнула в лодку, ни на кого не опираясь, и села на корме. Лодочник оттолкнулся от кола.

Когда лодка отошла на длину весла, Марта обернулась.

— Когда я закрыла трещину, ты не посмотрел на мою руку.

— Я уже видел, что под ней.

— Не всё, Нечаев.

Лодочник налёг на вёсла, и лодку повело наискось через реку, к нарвскому берегу, под стены, которые с нашей стороны казались совсем близкими. Я постоял у мостков, пока лодка не прошла середину реки. Караульный за моей спиной зевнул.

Обратно мы с Гаврилой шли берегом. Он нёс блок под мышкой и молчал до самого амбара. У амбара остановился.

— Весь парус, — сказал он. — За вяз.

— За семь дней.

— За вяз, — повторил Гаврила. — Вяз мой. Дарья из него ступу ждала.

— Заплачу за вяз.

— Заплатишь. — Он переложил блок под другую руку. — А Дарье сам скажешь.

Он пошёл было к своей дороге, потом обернулся.

— Блок этот я помню, — сказал он. — Муж её при мне на брус вешал, ещё до войны. Хороший был блок. Загнали.

Полосу, отрезанную Мартой, я вечером посмотрел у огня на просвет. Ткань была та.

Проверял я её дольше, чем требовалось. Нити считал на ноготь: сантиметра здесь не было, ноготь был. Выходило столько, сколько положено хорошей парусине. Капнул водой. Капля полежала на ткани шариком и только потом ушла внутрь. Нитка из кромки сгорела у огня, как бумага, и рассыпалась