Нарвский нахал - Константин Градов

В той жизни это называлось входным контролем, и на него полагались ведомость, отдельный человек и печать. Здесь были я, костёр и Тимофей, который смотрел на меня так, будто я нюхаю чужой хлеб.

— Не та? — спросил он.

— Та.

Он протянул руку, и я отдал ему лоскут. Тимофей подогнул край дважды и прижал сгиб ногтем.

— Такую шьют в два шва, внахлёст, — сказал он. — А по краю вшивают верёвку. Иначе ветер её за лето разлохматит.

Он вернул лоскут и снова взялся за Левкину рубаху.

Спросить его было просто. Велеть — ещё проще: бумаги о воле ему пока никто не написал. Только после нашего разговора у огня это право сидело на мне, как Гаврилины сапоги, — велико и не моё. Я убрал лоскут и промолчал.

Гаврила начал на другой день. Вяз он принёс из дому завёрнутым в рогожу и положил на козлы у амбара бережнее, чем клал при мне любое дерево. Обтесал, наметил углём, выдолбил гнездо под колесо, просверлил отверстие под ось. Новую ось вырезал из дуба и подгонял по колесу, пока оно не село на неё плотно. Старый корпус с трещиной он отложил к поленнице.

Колесо мы ставили вдвоём. Гаврила вогнал ось, я крутнул колесо и приложил ухо к дереву. Колесо шло, но на каждом обороте шаркало о стенку гнезда. Гаврила вынул ось, снял со стенки тонкую стружку и вогнал ось снова. Теперь колесо крутилось долго, молча, и остановилось само.

— Вот, — сказал Гаврила.

Потом он грел на огне льняное масло и поливал им новый корпус, пока белый вяз не потемнел до цвета мёда.

— Пусть пьёт, — сказал он и больше блок не трогал.

Левка, который весь день вертелся рядом, подавая то тесло, то угли, не выдержал:

— Мастер, чего ты над ним, как над иконой? Его ж на том берегу крутить будут.

— Потому и вожусь, — сказал Гаврила. — Крутить будут каждый день. И каждый день кто-нибудь спросит, кто резал.

За вяз и за работу я расплатился с ним в тот же вечер. Что он сказал Дарье, я не спрашивал, а он не рассказывал.

Пока блок пил масло, мы с Левкой сняли с «Чайки» старый парус и расстелили на берегу, чтобы снять с него мерку. На сгибе он расползся у Левки под пальцами. Левка поднял на меня глаза, будто это он его порвал.

— Мерку сними, — сказал я. — Мерка у него ещё целая.

Мерку мы сняли. Голая мачта «Чайки» с тех пор торчала над сваями, и сторож, проходя мимо, всякий раз на неё поглядывал. Кого я ни спрашивал на посаде, парусов никто не шил: шили мешки, вязали сети. Тимофея я пока не просил.

Степан сговорил встречу на среду. Данила Андреевич дозволил, при том же караульном.

— Ещё спрашивал, — сказал Степан, — что вы там с вдовой сговариваете, кроме парусины.

— Блок.

— Блок, — повторил Степан и ушёл, шевеля губами, чтобы донести слово целым.

В среду утром Гаврила потрогал новый корпус, понюхал пальцы и сказал:

— Сухой.

К перевозу мы пришли задолго до полудня. Нарвская лодка уже стояла у мостков. Прежнего лодочника в ней не было. На вёслах сидел парень, светловолосый, остриженный над ушами, с носом, густо усыпанным веснушками. Марта сидела на корме. Между ними в лодке лежал рулон в рогоже.

Караульный был тот же и скучал так же. На берег он пустил одну Марту, так было сговорено. Парень остался в лодке и держал её веслом против течения.

В избе Гаврила поставил на стол новый блок, а рядом, отдельно, — старый корпус с трещиной. Тряпицу Марты он сложил и положил сверху.

— Ты и старый принёс, — сказала Марта.

— Он ваш, — сказал Гаврила. — Чужое не жгу.

Марта взяла новый блок обеими руками, взвесила и повернула к окну. Провела пальцем по краю, там, где у старого была протёртая полоса. Потом крутнула колесо и наклонила голову, слушая. Колесо прошуршало и встало. Она крутнула ещё раз, сильнее, и снова послушала.

— Не стучит, — сказала она.

— Не стучит, — согласился Гаврила.

Марта поставила блок на стол и посмотрела на меня.

— Ты ничего не скажешь, Нечаев? Что вышло лучше, чем обещал?

— Вышло, как обещал.

— Так и запомню.

Она завернула в тряпицу старый корпус, взяла под мышку новый блок и пошла к воде. Мы с Гаврилой вышли следом. Парень в лодке поднялся, упёрся ногой в скамью и поднял рулон.

— Мой брат, — сказала Марта. — Микк.

— Роман Матвеевич, — сказал Микк и подал мне рулон через борт.

Отчества своего я при Марте не называл.

Рулон был тяжёлый и плотный. Я опустил его на мостки и отвернул рогожу. Потянул из края нитку, поднял ткань к свету. Марта ждала, пока я кончу.

— Та? — спросила она.

— Та.

Кафтан я скинул и отдал Гавриле, чтобы не тереть его о рогожу. Рулон взвалил на плечо. Микк, отдав его, смотрел мимо меня, на блок в руках у сестры. Марта передала блок ему. Он повертел его, тронул пальцем новую ось и поднял глаза на Гаврилу.

— Чем мазать?

— Салом, — сказал Гаврила. — Сухую не гоняй.

Микк кивнул и бережно положил блок на дно лодки, на рогожу.

Марта задержалась на мостках. Она смотрела на моё плечо, на шов, которым Тимофей стянул рукав после поворота.

— Рукав тебе хорошо зашили, — сказала она.

— Тимофей.

— Он и парус сошьёт?

— Если попрошу и если захочет.

— А если не захочет?

— Тогда найду, кто захочет.

Марта помолчала.

— Наш двор видно с вашего берега, — сказала она. — Ниже городской стены, у самой воды. Ворот и брус над водой. — Она шагнула в лодку и села. — Вечером он будет работать.

Микк оттолкнулся веслом от мостков.

Рулон мы с Гаврилой донесли до амбара