Нарвский нахал - Константин Градов

— Брагиной назови, — сказал Осип. — Пусть Лука порадуется.

Я смотрел на чайку.

Асе было шесть, когда мы впервые пошли на залив. Мы сидели на причале яхт-клуба, и она скормила чайкам половину моего бутерброда, а вторую они отняли сами. Тогда Ася сказала, что, когда у нас будет своя лодка, она назовёт её «Чайкой». Настоящие чайки примут её за свою и не станут на неё кричать. Своей лодки у нас так и не завелось. Была чужая, на выходные, когда я успевал.

— «Чайка», — сказал я.

— Чайка — птица вздорная, — сказал Осип. — Орёт да ворует.

— Самое ей имя, — сказал Левка. — У Брагина груз из-под носа унесла.

Засмеялись все, кроме Тимофея. Тимофей смотрел на меня, и я сделал вид, что не замечаю. Гаврила ни о чём не спросил.

Вечером у амбара жгли костёр. Тимофей принёс пирог, яйца и кувшин квасу. Федот уснул сидя, с недоеденным куском в руке. Левка рассказывал Осипу, как кинул конец, и с каждым разом конец летел у него всё дальше.

— Деньги есть, — сказал Левка, когда конец долетел уже до Нарвы. — Что теперь первым делом, Роман Матвеевич?

— Парусину. Свой парус у неё зиму пролежал под железом в воде. Пальцем рвётся.

— Кто ж её даст? — спросил Тимофей.

— Я не дам, — сказал Гаврила. — У меня нет.

Он доел пирог, отряхнул бороду и подумал.

— На посаде хорошей не найдёшь. Хорошую на этой реке держит вдова в Нарве, Марта Вальд. Через их дом судовой товар шёл: парусина, канаты, блоки. Я у мужа её брал, пока тот был жив. Гнилого не давали.

— В Нарве, — сказал я.

— Через реку, — согласился Гаврила. — Нынче туда просто так не сходишь.

— Значит, не просто так. — Я повернулся к Тимофею. — Тимофей, ты конец поймал лучше всех. Завтра сходи к Степану: пусть спросит Данилу Андреевича, можно ли с той стороной сговориться о встрече.

— Схожу, — сказал Тимофей.

Гаврила поднялся.

— К Дарье пойду, — сказал он. — Ремонт у тебя кончился, Роман Матвеевич, а праздник у меня ещё нет.

Он ушёл берегом, не оглядываясь, и шёл быстро, как идут домой. Осип растолкал Федота и увёл с собой. Левка забрался в лодью и уснул под рогожей у мачты, на месте, которое сам себе выбрал.

Тимофей остался у огня. Он сидел над моей рубахой, которую я разодрал на повороте о прутья, и шил. За весь вечер он ни разу не спросил, ел ли я.

— Роман, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Ты теперь где жить будешь? Тут, при лодье, или на постое?

— Не думал. А что?

— Ничего. Засов у амбара худой. Если тут — менять надо.

Он перекусил нитку и вытянул из клубка новую.

— Ты вчера всех рассчитал, — сказал он. — Гаврилу, Осипа, Левку, парней. Хорошо рассчитал, никто обиженный не ушёл.

— Тебя не рассчитал.

— Меня не за что. Я в твой подряд не рядился. — Он вдел нитку в иглу с первого раза и всё равно поглядел на ушко. — Ты меня нынче похвалил. Конец, говоришь, лучше всех поймал. И тут же — к Степану. Прежний Роман Матвеевич не хвалил. Посылал так.

Я открыл рот сказать, что к Степану — это на одно утро. И закрыл.

— Говори, — сказал я.

Тимофей положил рубаху на колено.

— Я дом хочу, — сказал он. — Свой. Хоть избу в одно окно. Чтоб дверь была, засов изнутри, и чтоб без спросу в неё никто не входил. Ни хозяин постоя, ни Лобанов. Ни ты.

— Я, выходит, тоже без спросу?

— Ты первый.

— А если постучу?

— Постучишь — открою. — Он подумал. — Коли дома буду.

Короткий зуб у него показался и спрятался.

— Для дома мне вольным быть надо, Роман. Не твоим. Я не прошу, чтоб ты мне дом дал. Дом я сам поставлю. Ты меня отпусти.

В той жизни мои люди вечером уходили домой, ни у кого не спрашиваясь. Здесь человек, который вытащил меня из реки, сидел у моего огня и просил у меня самого себя.

— Отпущу, — сказал я.

— Это ты у огня говоришь. После праздника.

— Я и завтра скажу. Только завтра я ещё и узнаю, как это делается. Я не знаю, Тимофей. Что пишут, кто пишет, куда несут.

— Отпускную пишут, — сказал он. — А как — не знаю. Степан знает. Он всё знает, что пишут.

— Тогда к Степану я сам схожу. Про ту сторону спрошу и про тебя. А ты завтра никуда не ходи. Хочешь — засов смотри, не хочешь — спи до обеда.

— Не скоро это, — сказал Тимофей.

— Не скоро. Завтра не обещаю. Обещаю, что будет.

Он кивнул и снова взялся за рубаху. Стежки ложились мелкие, ровные, один к одному.

— Засов я и так погляжу, — сказал он погодя. — Мне не трудно. Только это я сам решил.

— Сам, — согласился я.

Двадцатого апреля мы с Гаврилой пришли к перевозу за парусиной для «Чайки».

Сговорил Степан. Данила Андреевич дозволил встречу у перевоза, в караульной избе, при своём человеке: с той стороной без надзора нынче не сговаривались. Караульный Лобанова стоял у двери и скучал. У воды покачивалась чужая лодка, и нарвский лодочник в ней разглядывал наш берег.

Изба была тесная, с одним окном на реку. У окна за столом сидела женщина. Светлые волосы у неё были убраны под полотняный чепец, брови густые и прямые. Она смотрела на нас не торопясь: сначала на меня, потом на Гаврилу, потом снова на меня. На столе перед ней лежал свёрнутый край парусины и рядом что-то, завёрнутое в тряпицу.

— Ты Нечаев, — сказала она.

— Нечаев. А это мастер Гаврила.

— Мастера Гаврилу я знаю. — Она кивнула ему, и Гаврила кивнул в ответ. — Марта Вальд. Садитесь.

Я не сел. Я подошёл к столу и развернул парусину. Потянул