Нарвский нахал - Константин Градов
— Подвели, — сказал Гаврила у меня за плечом.
Я смотрел, пока тюк не ушёл наверх, под крышу сарая. За ним пошёл второй, тоже без рывков. Отсюда не было слышно, стучит ли колесо, но я и так знал, что не стучит.
Лобанов пришёл в сумерки, со Степаном. Он остановился у рулона, лежавшего под стеной амбара, и тронул его носком сапога. Рулон не подался.
— Парусина?
— На весь парус.
— Почём брал?
— За блок.
Лобанов поглядел на меня, ожидая, что я скажу дальше. Я не сказал.
— Парус когда будет? — спросил он.
— Сошьём.
— Кто шьёт?
— Найду.
— Найди. — Он перевёл глаза на «Чайку» у свай, на её голую мачту. — И гребцов найди. «Чайку» держи на воде готовой. Чтоб по моему слову отвалила, днём ли, ночью ли.
— Людей ты мне не обещал, Данила Андреевич.
— И сейчас не обещаю. Кто при ней ночью?
— Левка.
— Один?
— Пока один.
— Мало, — сказал Лобанов.
— Куда пойдём?
— Скажу.
— К какому дню?
Лобанов посмотрел через реку, на Нарву, и смотрел долго. Я посмотрел туда же. Брус над водой у Мартиного двора стоял уже пустой.
— К моему слову, — сказал Лобанов и пошёл к крепости. Степан заторопился за ним.
Марте я продал семь дней за целый парус. Мне Лобанов не дал ни одного.
Глава 6
«Город у воды»
Две недели «Чайка» простояла у свай готовой отвалить, и всё это время Лобанов молчал. Парус ей сшил Тимофей: я попросил, и он захотел. Ночевал в ней Левка, а с ним двое лодочников с перевоза, которых я нанял через день после Мартиной парусины: поденная плата, хлеб, рыба и сон под рогожей. Работа им досталась странная — сидеть в лодье и ждать неизвестно чего. Младший, рыжий, на третий день сказал, что за такие деньги он бы и до Покрова так сидел. Старший, с бородой клином, ответил, что до Покрова Лобанов что-нибудь да скажет, и тогда сидеть станет хуже. Мне это ожидание нравилось меньше, чем им: они за него получали, а я платил.
Одиннадцатого мая вместо слова пришёл дым.
Он встал над нарвской стеной ещё до полудня, откуда-то из середины города, сперва белый, потом жёлтый и густой. Дым тянуло вниз по реке и клало на воду, так что ниже крепостей Нарову затянуло бурой мутью, и тот берег проступал урывками. На той стороне били в колокол, часто и сбивчиво. Над нами, в Ивангороде, кричали. По склону к реке бежали люди, волокли лодки, плоты, всё, что держится на воде.
Что Нарву в этом году возьмут, я помнил ещё со школы: в учебнике ей досталось полстроки. Дня в этой полстроке не было. Про пожар — тоже.
Степан прибежал к сваям, придерживая на груди кафтан, который был ему широк в плечах, и встал передо мной, отдуваясь.
— Данила Андреевич велел сказать: вот тебе его слово.
— Говори.
— «Чайку» — к нарвскому берегу. Под стену, ниже перевоза. Наши пойдут через реку на чём придётся. Кто в воду упадёт — вынимать. Лодкам дорогу не загораживать. — Он перевёл дух. — Всё. Я два раза переспросил.
— Людей он мне даёт?
— Про людей не говорил.
Гаврила стоял у амбара с теслом в руке и смотрел на дым. Федот за его спиной смотрел туда же, приоткрыв рот.
— Мастер Гаврила, — сказал я. — Мне нужен Федот.
Гаврила положил тесло на козлы, лезвием от края.
— Бери, — сказал он. — К вечеру вернёшь. Целого.
— Верну. И ты мне нужен, только здесь. Кого привезу — принимай. Будут мокрые, будут битые. Разведи огонь, достань рогожи.
Гаврила перевёл глаза на реку, по которой полз бурый дым, и ушёл в амбар за рогожами, ни о чём не спросив.
Тимофей прибежал с постоя, на ходу затягивая пояс. На ногах у него были старые, разбитые сапоги; хорошие остались сушиться у порога.
— К обеду вернёмся? — спросил он.
— Не знаю.
— Тогда хлеб возьму.
Он сунул за пазуху краюху из котомки рыжего и сел на весло. Левка сел на второе. Федот прошёл на нос и взял багор. Я встал к кормовому веслу.
Отвалили. Выше нас через реку уже шла переправа: лодки, полные людей, плоты, на которых стояли тесно, держась друг за друга и задрав над головами пищали. С нарвской стены выстрелили, потом ещё раз. Потом там закричали, и стрелять оттуда перестали. Кто кричал, я не разобрал. Мне велено было держать воду.
Под нарвским берегом, ниже перевоза, я поставил «Чайку» носом против течения, и лодочники держали её на месте, едва трогая воду вёслами. Наши выскакивали на камни и лезли вверх, к проулкам, в дым. Один плот сел краем на камень и лёг на бок. Двое съехали с него в реку. Одного товарищи сразу ухватили за ворот, второго понесло к нам. Федот перегнулся через борт и поймал его за пояс. Тимофей бросил весло и помог. Вдвоём они перевалили его в лодью — мокрого насквозь, с пищалью, которую он так и не выпустил. Мы ткнулись носом в берег. Он выпрыгнул и полез вверх догонять своих, не сказав ни слова. С пищали у него текло, как с крыши.
Потом переправа кончилась. Наши ушли наверх, в город, и крики ушли за ними. А к воде спустился огонь.
Он шёл по берегу сверху, от двора ко двору. Сараи под стеной стояли тесно, в них лежало то, ради чего их ставят у воды, — смола, пенька, парусина, — и горели они так, что жар доставал до нас на воде. Бородатый