Нарвский нахал - Константин Градов

Мои двое упёрлись шестами. Корма ещё ходила. Я взял с кормы второй конец.

— Сторож! Лови!

Сторож поймал не хуже Тимофея: на казённых сваях ловил, видно, не впервые. Он обнёс конец вокруг нижней сваи и посмотрел на меня.

— Трави помалу!

Он травил. Шесты держали. Лодья подошла к сваям причальным бортом, коснулась, скрипнула деревом о дерево и встала.

Федотов пластырь остался с речной стороны, смотреть на Нарву.

Стало тихо. Вёсла легли. Шумела только река, и под настилом плескало ведро.

Я спустился к Гавриле. Он стоял там же, где простоял весь переход, мокрый до плеча, и держал на заделке ладонь. Течь шла ручейком, тоньше, чем до поворота. Федот черпал.

— Ну, мастер?

Гаврила снял ладонь с досок, посмотрел на неё и вытер о порты.

— Вот теперь хорошо, — сказал он.

Носили до темноты. Сходни из моих дубовых досок легли с борта на берег, и по ним пошло железо: связки на плечах, ящики вдвоём, на верёвках. Тимофей носил наравне со всеми, и никто его не звал. Я кашлял на сходнях в железо, и железу было всё равно. Сторож сперва смотрел, потом взялся за край ящика.

— Казённое, — сказал он, будто оправдывался. — Хоть и праздник.

Пустея, лодья поднималась из воды. К вечеру пробоина вышла наружу вместе с пластырем и сидела над самой рекой, как повязка, — нижним краем едва на ладонь. Гаврила с Федотом оглядели пластырь с Осиповой лодки. Нижний вал лежал на досках как прибитый. Передний край отстал от борта на два пальца, и из-под него торчали размочаленные клочья пакли.

— Вал твой держал, — сказал Гаврила Федоту. — Перед — моя вязка. Не додумал.

Федот покраснел так же, как краснел, когда его ругали. Другого румянца у него, видно, не было.

Лобанов пришёл наутро, в понедельник, со Степаном. Он остановился у сходен, оглядел лодью, высоко стоявшую у свай, пластырь над водой, потом ушёл в амбар и долго оттуда не выходил. Степан ходил за ним со своей записью и бормотал себе под нос.

— Всё, — сказал Лобанов, выйдя.

— Всё, что было в лодье.

— Апреля к двенадцатому дню. — Он поглядел на меня так, будто срок был написан у меня на лбу. — Сегодня одиннадцатое.

— Вчера было десятое, Данила Андреевич. Вчера и привезли.

Степан хмыкнул и тут же уткнулся в запись. Лобанов промолчал.

— Кто отвечает, что она и дальше на воде устоит?

— Я. Мастер Гаврила поставит новые доски — за доски он. За остальное я.

Лобанов посмотрел через реку.

— Брагин с утра у меня был, — сказал он.

— С чем?

— С праздником поздравил. Спросил, дошла ли лодья. Я сказал — дошла. — Он помолчал. — Про двор свой, про телеги ни слова. Счёта не принёс.

— Не за что ему, Данила Андреевич.

— Он знает. Нужный человек. Своё понимает.

Лобанов кивнул Степану. Степан вынул из-за пазухи мешочек — не тот лёгкий, что я неделю проносил на рёбрах, другой — и подал мне.

— Плата за доставку, как записано, — сказал Лобанов. — Лодьёй пользуйся при службе. Позову — придёшь на ней. Не позову — работай на ней сам. Чинить тоже сам.

— Сам. А люди при ней?

— Людей я тебе не обещал.

— Не обещал, — согласился я. Спросить всё-таки стоило.

— Место — тут, у амбара. Пока не скажу иначе. — Лобанов повернулся к сторожу, который стоял поодаль и делал вид, что не слушает. — Слыхал? Сваи и берег у амбара — Романа Матвеевича. Его людей пускать.

Сторож поклонился. Степан поднял брови и опустил их обратно. До сих пор я был у Лобанова Нечаевым.

Рассчитывался я там же, сидя на бревне у амбара. Гаврила взял плату за себя и своих, завязал в тряпицу и сказал:

— И Федотовы полдня.

— Помню.

Полдня я положил ему в ладонь отдельно. Потом дал ещё — на ремонт: доски, смолу, работу. Гаврила взвесил деньги на ладони и сунул за пазуху.

— Лишнего не возьму, — сказал он. — Не хватит — скажу.

Осип взял за себя и за лодку, как сговаривались, и прошёлся глазами по своей лодке, привязанной у свай.

— А что парень её за верёвку дёргал, — сказал он, — того в сговоре не было.

Я ждал. Осип пожевал губами.

— Ладно, — сказал он. — Праздник.

Парни взяли своё, поклонились и ушли к перевозу. Левка взял своё, сунул в шапку и не ушёл.

— Роман Матвеевич. А ещё такое будет?

— Будет.

— Тогда я тут обожду. При лодье.

— Обожди. Завтра Гавриле доски носить.

Мешочек Лобанова, когда я его завязал, снова стал лёгким. Зато у свай стояла лодья.

Гаврила начал в тот же день и кончил к вечеру вторника. Пластырь сняли, и Федот свернул его бережно, обеими руками, как в первый раз. Битые доски Гаврила вырезал вместе с треснувшей, до здорового дерева, а новые подгонял по месту: прикладывал, снимал, строгал и снова прикладывал, пока шов не перестал находиться пальцем. Днище, освобождённое от железа, он простучал всё, от носа до кормы.

— Целое, — сказал он. — Лёд её в одном месте и достал.

Когда швы проконопатили и просмолили, я протянул ему раскрытую ладонь. Гаврила посмотрел на ладонь, потом на меня и вложил в неё шило. Я прошёл по новому шву, как он в четверг проходил по старой трещине: колол, нажимал, слушал.

— Не берёт, — сказал я.

— А ты думал, — сказал Гаврила и забрал шило.

Бочки вынули последними. Их отвязали, выкатили по сходням на берег, и над амбаром тут же закружили чайки: рыбой от бочек тянуло по-прежнему, Тимофей в торге не соврал. Одна села на верхушку мачты, повертела головой и закричала на всю реку, будто лодья была её и мы её обокрали.

— Как звать-то её будем, Роман Матвеевич? — спросил Левка. — А то всё «лодья» да «лодья». Как собаку — «собака».