Нарвский нахал - Константин Градов

Глава 5

«Вдова»

Я протянул руку ладонью вверх и стал ждать.

Марта посмотрела на мою ладонь, потом мне в лицо. Свою руку с блока она не убрала. Караульный в дверях переступил с ноги на ногу, под ним скрипнула половица. В избе пахло остывшей печью и мокрыми овчинами, из окна дуло рекой. За окном нарвский лодочник подтянул лодку к мосткам и снова отпустил её на верёвке.

— Срок я назову, когда увижу, что чиню, — сказал я.

Парусина лежала тут же, на краю стола, свёрнутым краем. Хотелось мне её так, что смотреть на неё сейчас не следовало. Лобанов сказал: позову — придёшь на ней. С гнилым парусом и одним Левкой на вёслах я пришёл бы к нему разве что к осени. Я смотрел на руку Марты, на белое пятнышко старого ожога у запястья.

Она подержала ладонь ещё немного. Потом подняла её и толкнула блок ко мне по столу, мимо моей ладони, по голым доскам.

Блок оказался тяжелее, чем выглядел. Я поднял его к окну. Корпус был цельный, вырезанный из одного куска, тёмный от смолы и от рук. От отверстия под ось к самому концу по боку шла трещина вдоль волокна, и ноготь в неё входил. Внутри дерево было светлое и чистое, без грязи. Раскололся он на днях.

Я крутнул колесо. Оно пошло со стуком, болтаясь на оси от бока к боку. Желобок на колесе был натёрт верёвкой до блеска. А на краю корпуса, там, где верёвка выходит наружу, она протёрла тёмное дерево полосой до свежей древесины.

— Гаврила.

Гаврила взял у меня блок и постучал по нему костяшкой. Потом заглянул в трещину и понюхал её.

— Вяз, — сказал он. — Старый, а был хороший. Колесо целое.

— Колесо болтается. Ось стёрлась, дыру под неё разбило.

Гаврила крутнул колесо и послушал.

— Разбило, — согласился он.

— И тянули вбок. — Я показал ему протёртую полосу.

— Через край шла, — сказал Гаврила. — И не день шла.

Марта сидела, сложив руки на столе, и смотрела, как двое чужих мужчин вертят её вещь.

— Ты посмотрел, — сказала она. — Когда?

— Что он у тебя поднимал?

— Что подвесят, то и поднимал.

— Тюки? Бочки?

Марта не ответила.

— Я спросила, когда.

Блок работал до последнего дня, и работал внатяг. Верёвку гнали через край, вбок, туда, где стояла лодка: так тянут, когда лодку некогда подвести под ворот как следует. Потом корпус треснул. Теперь ворот у Марты стоял, а сама она сидела в караульной избе на чужом берегу, куда без дозволения Лобанова не пускали, и первым делом спросила о сроке. О цене она так и не заговорила.

У нас в бригаде это называлось простоем. Однажды ночью меня поднял директор хлебозавода: встала линия, а тесто ждать не умеет. К утру мы линию пустили. Директор долго жал мне руку, обещал не забыть и прислал бригаде лоток батонов. Батоны были хорошие. С тех пор цену срочной работы я называл до работы.

— Стягивать нельзя, — сказал я Гавриле. — Резать новый. Колесо переставим, ось новую.

— Новый, — сказал Гаврила.

— Сухое дерево есть?

Гаврила подумал.

— Есть.

Я поставил блок на стол, на край её парусины. Марта, ни слова не говоря, переложила его с ткани на голые доски, поближе к себе. Мне хотелось поставить его на парусину ещё раз и посмотреть, как она переложит снова. Я не стал. Я сел на лавку напротив. Теперь можно было и сесть.

— А если стянуть железом? — спросила она у Гаврилы.

— Стянуть можно. — Гаврила помолчал. — Держать не будет.

— Будет держать до первого тяжёлого груза, — сказал я. — Потом колесо уйдёт вниз вместе с грузом. А когда у тебя будет тяжёлый груз, тебе знать лучше.

Она не ответила. Лодочник за окном сел на корму и стал смотреть на наш берег, как смотрел, когда мы пришли.

— Ты смотрел мою ткань на свет, — сказала Марта погодя. — Так смотрят, когда своей уже нет.

— Своя есть. Держит, пока не дует.

Гаврила у меня за спиной кашлянул в бороду.

— Лодья у тебя казённая, — сказала Марта. — Парус ей казна не даст?

— Казна дала мне лодью. Чинить велела самому.

— Значит, платишь ты.

— Плачу я.