Нарвский нахал - Константин Градов

— Осип, — сказал я. — Пойдёт черта глубже — сразу на ту отмель, носом. Меня не спрашивай.

— Знаю куда, — сказал Осип.

Он смотрел вперёд, на воду, и брови у него не шевелились.

Потом я позвал с носа Левку и спустился с ним к железу. Связки и ящики лежали у середины на тех же упорах, клиньях и вязках, что вечером. Левка обстучал их ещё затемно. Но те клинья ставили, чтобы лодья стояла прямо. Ниже служебного места ей предстояло развернуться против реки, и на повороте её поведёт на внешний борт, речной, где пластырь. Железо захочет туда же.

— Подбей с речной стороны. Под каждую связку, под каждый ящик. Клинья у Гаврилы в мешке.

Левка подбивал, я подавал клинья и смотрел, чтобы ни один не встал вкось. Лодья тем временем шла вдоль самого берега, медленно, и голые кусты проплывали так близко, что Осип мог бы сломать с кормы ветку.

Когда мы вылезли, я сказал громко, чтобы слышали все:

— Внизу, на повороте, гребут только речные. Причальные — вёсла из воды и садитесь на свой борт. Сели — и сидите, пока не скажу. Левка со мной, у железа.

Гаврила кивнул своим.

— А коли она… — начал один из парней.

— Тогда скажу ещё раз.

Служебное место открылось из-за стены: пологий берег, тёмный амбар, у воды старые сваи. У крайней сваи стоял Тимофей. Он не махал и не кричал. Рядом с ним стоял сторож в тулупе, и оба смотрели на нас. Мои дубовые доски лежали у свай, где мы их оставили. На дрова их не пустили.

Вода у свай была не та, что в субботу. Её прибыло, и с поворота она шла прямо в берег, вскипала у свай белым и отскакивала. Сверху к ним и правда подходить не стоило.

— Осип, мимо. Подальше от свай.

— Вижу.

Нас всё равно потянуло к берегу, пластырем к сваям. Осип упёрся в весло всем телом, речные гребцы налегли, и лодья прошла мимо Тимофея так близко, что я разглядел, как он поджал губы.

Ниже свай берег был пустой и пологий. Тут и поворачивать.

— Осип, давай!

Он переложил весло. Нос пошёл от берега в реку.

— Речные — греби! Причальные — вёсла из воды! На борт!

Причальные выдернули вёсла и пересели на свой борт. Течение ударило в нос, вышедший поперёк реки, и лодья накренилась — к речному борту, к пластырю.

Я был уже внизу, у железа. Речной борт пошёл вниз, причальный вверх — немного, на ладонь у борта, но настил под ногами стал покатым, и всё, что на нём лежало, захотело в одну сторону. Крен, сказал бы я там, где меня понимали. Здесь объяснять было некогда.

Связка прутьев с речной стороны скрипнула и натянула свою вязку. Вязка держала. А подбитый Левкой клин под связкой осел и вылез на палец.

— Левка, клин!

Левка ударил по клину обухом, я придерживал его сбоку за самый край. Рукав зацепился за конец прута и с треском разошёлся по плечу. Левка ударил ещё раз, и я едва успел убрать пальцы. Клин сел.

— Ложится! Тонем!

Кричал парень, тот самый, что в субботу поминал грех. Он вскочил со своего места, полез через скамьи к корме, к верёвке, на которой за нами шла Осипова лодка, и потянул её к себе. Лодку мотало на воде, до неё было рукой подать, и он, похоже, мысленно в ней уже сидел. Лодья под его ногами накренилась ещё.

— Верх пошёл! — крикнул Гаврила.

Речной борт ушёл в воду глубже, и трещина над пробоиной, та, что Гаврила нашёл шилом, намокла. Из-под верхней доски заделки потекло струями. Гаврила прижал доску ладонью, другой рукой шарил в мешке.

— Гаврила, вёдра!

— Федот! Живей! — рявкнул Гаврила.

Федот и Гаврилин парень черпали теперь так, что вода летела за борт без перерыва.

— Брось лодку! — сказал я парню. — Осип за неё с меня взял, будто я её в Москву увожу. Утопишь — до седой бороды будешь ему отрабатывать. На место!

— Будешь, — подтвердил Осип с кормы, не отрываясь от весла.

Парень бросил верёвку, вернулся на свой борт и сел. Сел крепко, вцепился в брус обеими руками и больше не шевелился. Нос тем временем прошёл поперёк реки и повернул против воды. Лодья постояла наклонясь, будто раздумывала, и стала выпрямляться — медленно, как встаёт с колен грузный человек.

— Причальные — вёсла в воду! Все — греби!

Борт пошёл вверх. Струи из-под заделки опали в прежний ручеёк. Гаврила вогнал ещё клин, и ручеёк стал тоньше. Бочки под брусьями так и стояли сухие: вода внутри до них и близко не дошла. Тимофеев торг был на худший день, и этот день не пришёл.

Я наконец вдохнул.

Теперь мы шли против воды, и вода нас не пускала. Гребцы налегали, лодья ползла вдоль берега, как телега в гору, и сваи приближались по пяди. Медленно — как я и хотел.

Но у свай вода по-прежнему била в берег и отскакивала. Нос, дойдя до этой отбитой воды, начнёт мотать: к сваям, от свай. Подходить на вёслах значило спорить с рекой у самого порога амбара. Спорить я не стал.

— Левка, на нос! Конец — Тимофею!

Левка выскочил наверх, подхватил верёвку, ту самую, с брагинской сваи, и встал на носу, раскачивая кольца в руке.

— Тимофей! — крикнул я. — Обнеси вокруг крайней сваи и держи! Не тяни!

Тимофей шагнул к самой воде. Левка кинул. Верёвка развернулась в воздухе и упала Тимофею на плечо. Он поймал её, обнёс вокруг сваи и упёрся ногами в берег.

Нос дёрнуло, повело к берегу и остановило. Течение тут же навалилось на корпус и стало класть его к сваям — тяжело, всем бортом, как и обещал в субботу Осип.

— Парни, шесты! Отпихивай от свай! Не дать