Нарвский нахал - Константин Градов
Румянец у Брагина не сошёл, но перестал быть довольным. Он долго смотрел на воду у борта, на железо, на свой ворот.
— За ответом я пришёл, — сказал он наконец. — Уступаешь подряд?
— Не уступлю, Лука. Поздно: подряд уже на плаву.
Кто-то из работников хмыкнул и тут же замолчал. Брагин не обернулся.
— Не дойдёшь — железо всё одно ко мне вернётся, — сказал он. — Я подожду.
— Подожди, — согласился я. — С праздником тебя. — И его работникам: — И вас, мужики.
Один из них помедлил и стащил шапку.
— И тебя.
Больше я на Брагина не оглядывался. Я прошёл лодью от кормы к носу. Гаврила стоял у заделки, держа на досках ладонь.
— Как вечером, — сказал он. — Сочится. Держит.
У ведра был Федот. Он черпал не торопясь, и вода внутри не прибывала. Левка ползал по железу и стучал обухом по клиньям.
— Все сидят, Роман Матвеевич. Я каждый обстучал. Вязки целы.
Бочки под брусьями не шевелились. Лодка Осипа была привязана за кормой.
— За мысом чисто, — сказал Осип с кормы. — Ночью лёд не шёл.
Свои толстые канаты мы сняли со свай ещё затемно: держать борт им было больше нечего. Лодью держала теперь одна верёвка, обнесённая вокруг брагинской сваи. Оба её конца были у нас на борту, в руках у Левки: с этого причала отдавать нам было некому, да и незачем. Левка ждал.
— Левка! Отдавай конец!
Глава 4
«На своем ходу»
Левка разжал пальцы. Один конец ушёл в воду, за другой он потянул, и верёвка, шурша по мокрому дереву, поехала вокруг брагинской сваи. Левка выбирал её перехватами, без рывков, рука за рукой. Хвост выскочил из-за сваи, шлёпнул по воде и лёг ему под ноги тяжёлыми мокрыми кольцами.
Больше нас ничто не держало. Из всего брагинского хозяйства нам пригодилась одна свая, и ту мы оставили хозяину целой.
— Парни, шесты! — сказал я. — Упирайтесь в сваи. Тихо, без толчка.
Мои двое упёрлись. Лодья подалась от причала боком, медленно, как трогается с места гружёный воз, и между её бортом и сваями открылась чёрная вода — в ладонь, в локоть, в длину весла.
Брагин стоял на краю причала там же, где мы поздравлялись. Работники за его спиной не уходили и не переговаривались. Тот, что ответил мне на поздравление, так и держал шапку в руке. Ни Брагин, ни его люди больше ничего не сказали, и я тоже не стал.
Гаврила стоял внизу, у заделки, и держал на досках ладонь. Федот рядом черпал так же неторопливо, как на рассвете.
— Гаврила?
— Как у причала, — сказал он, не поднимая головы. — Ходу ещё нет. Ход покажет.
Я перегнулся через речной борт. Угольная черта, проведённая вчера с Осиповой лодки, стояла под водой на свои два пальца, как ушла, когда сели все. Пока она там, вода в лодье не прибывает, сколько бы ни сочилось сквозь заделку.
— Осип, разворачивай. Здесь, в заводи. Носом вниз по реке.
— Здесь и разверну, — сказал Осип с кормы. — За мысом не дадут.
Он навалился на кормовое весло, парни перебежали с шестами вперёд и стали отпихивать нос от свай. Лодья поворачивалась тяжело, всем своим железом. Я смотрел то на черту, то на Гаврилину руку. Черта не шелохнулась. Рука тоже.
Когда мы встали носом вниз, пластырь оказался со стороны нашего берега, а к Нарве повернулся причальный борт, тот, что всю зиму тёрся о брагинские сваи. Так я и хотел. У служебного места мы пойдём к сваям снизу, против воды, и ляжем на них этим чистым бортом, а Федотову парусину не покажем ни сваям, ни берегу.
— Гаврила, вёсла.
— Сели, — сказал Гаврила своим, не оборачиваясь.
Вёсла у лодьи были свои, длинные и тяжёлые, пролежавшие зиму под щитами. Гаврилины взяли по веслу, мои парни бросили шесты и тоже взялись. Сперва вёсла стучали вразнобой, потом нашли друг друга, и лодья пошла.
Мыс закрывал брагинский причал не сразу: сперва ворот, потом сваи, потом шубу. Брагин стоял на краю, пока его не закрыло совсем.
За мысом река взяла нас сразу. Вода в ней была бурая, полная, с пеной и сором, и шла к морю так, будто опаздывала. Берег побежал назад быстрее, чем могли бы дать одни вёсла. Справа, над берегом, тянулись стены Ивангорода, а за водой стояла немецкая Нарва и, наверное, тоже на нас глядела: на лодью, которую неделю назад определили на брёвна.
— Роман Матвеевич, — позвал снизу Гаврила.
Я спрыгнул к нему. Из-под нижнего края заделки, у переднего угла, вода уже бежала струйкой толщиной со шнурок, и под настилом хлюпало: ведро Федота её не догоняло.
— Пластырь спереди подсасывает, — сказал Гаврила. — Ходом край тянет. Стоять мы его учили, а бегать нет.
Я вылез и перегнулся через борт. Самого пластыря под водой было не разглядеть, зато над тем местом, где лежал его передний край, вода морщилась мелко и часто, как пенка на остывающем молоке. Дальше к корме она шла гладко.
Край тянуло не течение: река несла нас вместе с собой. Тянули вёсла: чем сильнее мы толкали лодью сквозь воду, тем сильнее вода дёргала край. Значит, спешить было нельзя.
— Гаврила, вёсла — вполсилы!
Гаврила повторил своим. Гребцы сбились, потом пошли реже. Осип на корме покачал головой.
— Совсем грести бросишь — весло меня слушать перестанет, — сказал он. — Понесёт, как бревно.
— Совсем не бросай. Чтоб слушало, и только. И держи к берегу, где вода тише.
— Там тише и мельче. Ей хватит.
— Гаврила, второе ведро.
— Ступай к ведру, — сказал Гаврила одному из своих.
Тот оставил весло и спрыгнул вниз. Теперь черпали вдвоём, с двух сторон. Гаврила взял из мешка клин, приставил к нижнему углу заделки и вогнал обухом. Меня он не спрашивал. Струйка стала тоньше, но не пропала.
Я снова