Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь
По оценке хорошо знавшего его Мертона, «Сартон был прежде всего человеком XIX в., культурно ориентированным на всеобщую историю»64. Действительно, Сартон осуществил выдвинутый ранее идеал общей истории наук, с тем, однако, существенным отличием, что у него впервые и в противовес предшествующей традиции речь идет об истории науки в единственном числе, histoire de la science, науки, изучающей единую природу и единой для всего человечества65. Сингуляризация понятия науки, объединяющей в себе все отдельные математические и естественные дисциплины, взаимозависимые и взаимосвязанные друг с другом, подготавливалась в течение всего XIX в., притом что развитие самой науки и сопутствующая ему специализация отнюдь не делали ее единство чем-то самоочевидным. Два основных теоретика науки первой половины XIX в., Конт и Хьюэлл66, были в равной степени озабочены фрагментацией научного знания и утратой его единства, но предметом их истории и философии науки были все же отдельные дисциплины (математика, астрономия, физика и т. д.), а не единая наука. В историографии идею единства науки ярче и полнее всего выразил именно Сартон, и в этом смысле он был человеком XX в. В отличие от сциентистов XIX в., таких как Э. Дюбуа-Реймон с его идеей естествознания как «абсолютного органа культуры» и призывом изучать конические сечения вместо древнегреческого67, Сартон, освоивший дюжину европейских и восточных языков (включая арабский и китайский), понимал науку очень широко, как всякое «систематизированное позитивное знание», то есть без метафизики, неприязнь к которой он пронес через всю свою жизнь68. Однако его история науки не знала границ: «Новая область, история науки, – это огромный, безграничный океан, история всех знаний во все времена, везде»69.
Тем, кто хотел бы получить о ней общее представление, Сартон адресовал свое пятитомное «Введение в историю науки», изначально задуманное как однотомный учебник, где океан знаний был организован хронологически, но без разделения на цивилизации и виды знаний. Так, в главе «Время Аристотеля» соседствуют греческая математика, физика, астрономия, ботаника, география, геология и метеорология, анатомия, физиология и медицина, греческая и римская техника, греческая историография, индуистская и римская социология и право и пр.70 Эта история включала в себя, помимо прогресса науки, и ее упадок, ошибки и заблуждения разума, в частности псевдонауки астрологию, алхимию и физиогномику, но не рассматривала в качестве факторов развития науки политику, экономику или философию. Тем, что при таком охвате Сартон смог довести «Введение» до XIV в., он обязан своей исключительной работоспособности, но от его продолжения он все же отказался. Другие его книги об античной науке лишены биобиблиографического уклона «Введения», напоминающего сочинения Фоссиуса и Вайдлера, однако обратной стороной их энциклопедизма является поверхностность, что делает их не всегда пригодными для специалистов. Попытку Сартона преодолеть специализацию и узкодисциплинарный подход нельзя считать удачной: избранная им основа для синтеза истории науки была чрезмерно широкой. Профессионализация науки подразумевает ее специализацию – так начинает Макс Вебер свою речь о науке как призвании и профессии71. Общие энциклопедические истории науки после Сартона в одиночку никто, кажется, не отваживался писать, а коллективные работы такого рода, не предполагающие синтеза и единой точки зрения, были и остаются хороши в той мере, в какой их редакторам удавалось ясно очертить предмет и собрать группу ведущих специалистов, ответственных за отдельные разделы.
6. Философский поворот
За 20 лет, отделяющие Первую мировую войну от Второй, историография науки успела пережить два значительных поворота: философский и социальный, в результате чего античная наука сначала уступила свой приоритет науке модерна, а затем была вытеснена за пределы актуальной повестки дня. За каждым из этих поворотов, в полной мере проявившихся уже после Второй мировой войны, стоят не отдельные люди, а изменение ценностей, обусловленное быстрыми историческими и социальными сдвигами. И все же найти фигуру, символизирующую собой философский поворот, не представляет сложности. Давно уже сложился консенсус в том, что эмигрант из России Александр Койре, живший и работавший во Франции, а позже и в США, придал историографии науки новую теоретическую ориентацию.
Койре продолжил интеллектуальную историю науки, которая возникла во времена Монтюкла и безальтернативно доминировала весь этот период. Несмотря на разногласия в подходах к науке, ее историки – как те, кто разделял определенную философию, так и те, кто ни к какой школе не принадлежал или был эклектиком, а таких всегда большинство, – соглашались в главном: наука есть порождение человеческого разума и движима им. В отличие от своих предшественников, в том числе и тех, кто плодотворно занимался философией науки, – Конта, Хьюэлла, Маха, Дюгема, Койре пришел в историографию науки не из науки, а из философии. В Германии он учился у Эдмунда Гуссерля, во Франции в круг его общения входили Анри Бергсон, Люсьен Леви-Брюль, Леон Брюнсвик, Абель Рей, Гастон Башляр, Эмиль Мейерсон, по большей части принадлежавшие к исторической эпистемологии72. Неудивительно, что его взгляд на то, где проходят границы науки, был гораздо шире, чем даже у Хьюэлла, видевшего в метафизических теориях неотъемлемый фактор прогресса науки73. Наука, с точки зрения Койре, – а его всегда интересовали лишь точные, физико-математические науки, зародившиеся в древней Греции и пережившие взлет в XVII в., – никогда не была полностью отделена от философии, более того, все принципиальные изменения в ней определялись трансформацией философских принципов и теорий74. Основным методом философской истории науки Койре был анализ логики научного развития, ее методов, понятий, теорий и идей, но в рамках, заданных философией, в тесной связке с интеллектуальной и духовной средой, выражаемой через философию и теологию. Можно сказать, что философия играла в его концепции науки роль марксистского базиса, или, говоря его словами, абсолютно необходимой substructure, она была «корнем дерева, стволом которого является физика, а плодом – механика»75.
В том же направлении, что и Койре, в конце XIX – начале XX в. двигались неокантианцы Пауль Наторп и Эрнст Кассирер, чья философия науки стремилась быть также и философской историей науки. С Койре их объединяет пристальное внимание к математизации естествознания в раннее Новое время и роли в этом Платона, взаимовлиянию науки и философии, эпистемологии Галилея и другим общим и частным проблемам76. В ряде случаев их идеи прямо или опосредованно повлияли на Койре, однако создать философскую историю науки, привлекательную для профессионального сообщества, удалось лишь Койре, отчасти благодаря тому, что многие общие положения его программы звучали радикальнее, чем у неокантианцев. По Кассиреру, например, наука и философия в познавательном плане проистекают из одного источника, так что историю новой философии невозможно понять вне ее связи с точными науками77, у Койре же развитие науки мыслилось только на ее философской основе. Корни такого понимания науки можно обнаружить еще в греческой философии, например у стоиков: «Всякий, конечно, знает, что философия
Ознакомительная версия. Доступно 35 из 173 стр.