Античная наука в социальном и культурном измерении - Леонид Яковлевич Жмудь

Итог исследованиям науки в античности в течение длинного XIX в. подвела вышедшая накануне Первой мировой войны книга Лориа «Точные науки в древней Греции», «лучшая история греческой математики», по оценке Хита54, существенно повлиявшая на его собственную, не превзойденную до сих пор историю. К сожалению, итальянский язык, большой объем и карманный формат этой книги с мелким шрифтом помешали ей занять подобающее место в историографии науки XX в. В почти 1000-страничном томе Лориа вышел за пределы истории чистой математики и частично вернулся, с учетом огромной работы по изданию и исследованию античных источников, проделанной за это время, к дисциплинарным рамкам математики как совокупности всех точных наук. Способный по достоинству оценить античное наследие на фоне истории точных наук в Новое время55, он самым подробным образом рассмотрел (кажется, последним) не только всю геометрию и арифметику (включая логистику, алгебру Диофанта и даже математические эпиграммы Палатинской антологии), но и «математический субстрат натурфилософии греков», куда вошли все известные астрономические теории от Фалеса до Птолемея, сферическая геометрия от Автолика до Менелая, астрономическая хронология, основы тригонометрии Гиппарха, Менелая и Птолемея и, наконец, математическая физика (бывшие «смешанные» науки): оптика, катоптрика, гидростатика, статика и геодезия. Гораздо больше внимания, чем его предшественники, Лориа уделял связям точных наук и философии. Но главная особенность его книги заключалась в том, что это действительно была история точных наук в античности, а не выборочная история их прогресса. Обычно упадок греческой математики относили ко времени сразу после Архимеда и Аполлония, а следовавших за ними «эпигонов», «комментаторов и компиляторов» редко, если вообще, удостаивали вниманием, используя их, как правило, в качестве источников более ранних утраченных сочинений. У Лориа за золотым периодом геометрии следует «серебряный», который включает в себя Гемина, Теона Смирнского, Паппа, Серена, Прокла, Симпликия и Евтокия, притом что он отнюдь не переоценивал оригинальность поздних комментаторов, как это нередко случается сейчас. У Монтюкла Паппу уделена одна страница, среди историков греческой математики XIX в. лишь один Кантор посвятил ему небольшой специальный раздел, Лориа же подробно анализирует «Математическое собрание» Паппа, воздавая ему должное как математику56. Нельзя не оценить стремление Лориа представить историю теоретических и, что не менее существенно, прикладных наук античности с той полнотой, с какой они отражены в сохранившихся источниках, а не как серию избранных и телеологически выстроенных эпизодов.

В течение XIX в. историки науки не раз заявляли, что их предмет является частью истории мировой цивилизации и культуры (histoire de l’esprit humain, Entwicklungsgeschichte des menschlichen Geistes), но дальше общих рассуждений или, скажем, кратких исторических обзоров, которые Кантор и Гейберг предпосылали каждому из этапов греческой науки, дело обычно не шло. Далеко не всем специалистам Kulturgeschichte даже отдельной науки представлялась желательной и реализуемой идеей57, синтез же историй различных наук как части истории культуры какого-либо исторического периода представлял собой гораздо более сложную проблему. В 1920 г. профессор истории естествознания в Бонне Фридрих Даннеманн писал в предисловии к «Истории естественных наук»:

Насколько удался этот синтез, показывает реакция на него Сартона, в принципе разделявшего подход Даннеманна:

В доминирующей в современном мире англоязычной литературе Сартон считается отцом истории науки как академической дисциплины, хотя это справедливо лишь по отношению к американской историографии науки, но никак не европейской. Жорж Сартон, бельгиец, защитивший в 1911 г. в Гентском университете диссертацию о механике Ньютона и эмигрировавший в США в 1915 г., во всех своих начинаниях по институционализации истории науки, таких как издание журнала, организация университетской кафедры и профессионального общества, опирался на очень солидную традицию.

Одних только журналов по истории математики, оформившейся раньше других специальностей, в Европе в 1855–1914 гг. издавалось семь, в том числе один в России60. В Кенигсберге историю математики преподавал Фердинанд Нессельман (1840‑е), в Тюбингене Герман Ханкель (1869–1873), в 1863 г. в Гейдельберге Кантор стал первым профессором истории математики, с 1882 г. в Московском университете ее преподавал В. В. Бобынин, в 1893 г. Антон фон Браунмюль организовал в Мюнхене историко-математический семинар. Еще в 1830–1840‑е гг. Конт пытался убедить власти учредить в Коллеж де Франс кафедру Общей истории наук; ее открыли лишь в 1892 г., а в 1904 г. Таннери не удалось ее занять, несмотря на поддержку академического мира. На Международных конгрессах, двух исторических (Париж, 1900; Рим, 1903) и одном философском (Женева, 1904), Таннери руководил секциями по истории наук, единогласно рекомендовавшими ввести этот предмет в курс средней и высшей школы. Эрнст Мах, физик, философ и историк науки, занял в 1895 г. кафедру «философии, в особенности истории индуктивных наук» в Венском университете. Карл Зудхоф, врач и историк медицины, основал в 1901 г. Немецкое общество истории медицины и естествознания, в 1906 г. – Институт истории медицины и естествознания в Лейпциге, а с 1908 г. начал издавать «Archiv für die Geschichte der Naturwissenschaften und der Technik» с участием ведущих специалистов из десятка стран Европы и самым широким кругом обсуждаемых проблем.

Востоковед и историк науки Юлиус Руска основал в 1924 г. Институт истории естествознания в Гейдельберге. Математик и историк науки Федериго Энрикес учредил в 1923 г. в Римском университете Национальный институт истории физических и математических наук, а в 1924 г. – Университетскую школу по истории наук, в которой читали лекции лучшие специалисты. В 1926 г. его институт был преобразован в Национальный институт истории наук; во главе его вместе с Энрикесом стал историк науки Альдо Миели, с 1919 г. издатель «Archeion, Archivio di storia della scienza». Позже этот журнал был переименован в «Archives internationales d’histoire des sciences» и существует по сей день. Врач и историк науки Андреа Корсини, с 1923 г. редактор «Rivista di storia critica delle scienze mediche e naturali», учредил в 1925 г. в Университете Флоренции Институт истории науки, объединенный в 1930 г. с Музеем Галилея. Абель Рей стал профессором философии и истории наук Сорбонны в 1930 г. (на 10 лет раньше Сартона), в 1932 г. он организовал здесь Институт истории науки и техники. В 1928 г. по инициативе неутомимого организатора Миели, к этому времени политэмигранта в Париже, на VI Международном конгрессе исторических наук в Осло был создан Международный комитет по истории наук; в него, кроме Миели, вошли Абель Рей, Джордж Сартон, Генри Зигерист, Чарльз Зингер, Карл Зудхоф и Линн Торндайк. В 1929 г. в Париже прошел организованный Миели I Международный конгресс по истории наук (Congrès international d’histoire des sciences). После II Международного конгресса в Лондоне, в котором участвовала советская делегация, в Ленинграде в 1932 г. был открыт академический Институт истории науки и техники.

Ни один из этих фактов не упомянут в очень основательной статье Арнольда Тэкрея и Роберта Мертона о роли