Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко

Британский кабинет министров приступил к обсуждению международного положения только 27 июля 1914 г. Впервые после начала кризиса, что говорит о многом.

Грей начал свой доклад с чтения телеграммы посла в Петербурге Бьюкенена, в которой сообщалось, что в случае войны Сазонов рассчитывает на военную поддержку Англии. «Наступила минута, — заключил Грей, — когда кабинет министров должен вынести определенное решение, примет ли Англия активное участие в общеевропейском вопросе рядом с другими державами Антанты, или же останется в стороне и сохранит абсолютный нейтралитет. Грей предупредил, что, если кабинет министров выскажется за нейтралитет, он подаст в отставку. Воцарилось молчание. Первым нарушил его лорд Морлей (Морли)[66]. Он высказался против вступления Англии в войну. Такую же позицию заняло подавляющее большинство членов кабинета — одиннадцать, считая самого лорда Морлея. Грея поддержали только трое: премьер Асквит, военный министр Холден и первый лорд Адмиралтейства Черчилль. Ллойд Джордж и еще несколько министров заняли выжидательную позицию»[67].

И в этот момент Германия сама сделала Британской империи, вернее лично сэру Эдуарду Грею, 1-му виконту Грею оф Фаллодону, и партии войны, неоценимый подарок.

Военные приготовления как в самой Бельгии, так и планы по использованию в случае необходимости ее территории и Англией, и Францией, велись практически открыто, что не могло не беспокоить германский Генеральный штаб. Удар во фланг и тыл германской армии, занятой лобовым столкновением с Францией, британскими войсками, прошедшими через территорию Бельгии, мог оказаться фатальным. Не менее фатальным был бы и охватывающий удар французов, если бы они решились (а они бы решились) использовать для этого бельгийскую территорию. Достаточно даже беглого взгляда на карту, чтобы оценить степень опасности подобного маневра для германской армии. Таким образом, вторжение германских войск в Бельгию было практически очевидным и с военной точки зрения безальтернативным. Однако германские военные и дипломаты не учли, какое значение имела Бельгия для обеспечения национальных интересов Британской империи. «Значение бельгийского побережья для безопасности Англии исстари известно было каждому англичанину. Вторжение немцев в Бельгию давало Грею и его сторонникам самый популярный предлог для вмешательства в войну»[68]. Другими словами, выстрелы, прогремевшие в Сараеве, для Англии не значили ровным счетом ничего. Для вступления в войну им нужен был свой, особый повод, и Германская империя любезно его предоставила, собираясь атаковать страну, чье побережье ближе всего подходило к британскому побережью, о чем любезно сообщила Англии.

29 июля в разговоре с английским послом Гошеном Бетман со свойственной ему неуклюжестью затронул вопрос о войне против Франции и о вторжении германских войск через Бельгию. Англии предлагался нейтралитет. В обмен на это Германская империя готова была взять на себя обязательства гарантировать неприкосновенность французской и бельгийской территорий в Европе после войны. Впрочем, эти гарантии не распространялись на заморские территории Франции[69].

«Постоянный или «вечный» нейтралитет Бельгии был установлен в 1831 г. и закреплен за этим государством на Лондонской конференции в 1839 г. Великобритания, Франция, Австрия, Пруссия и Россия выступили гарантами бельгийского нейтралитета, а также провозгласили себя защитниками целостности и неприкосновенности территории Бельгии»[70].

«К началу XX в. нейтралитет Бельгии был слабой гарантией безопасности этого государства. Он уже не имел той международно-правовой силы, которую вкладывали в него участники Лондонских конференций 1830-х гг. Соблюдение бельгийского нейтралитета являлось скорее вопросом доверия между державами. Обострение международных противоречий в предвоенное десятилетие давало повод предполагать, а сегодня и утверждать, что принцип нейтралитета в создавшихся условиях не мог противостоять принципам стратегической необходимости. В связи с этим положение Бельгии как нейтральной державы было неустойчивым, и нарушение в августе 1914 г. ее нейтралитета, хотя и ставшее громким прецедентом — примером нарушения международной морали Германией, не было неожиданным»[71].

Более того, сама Англия не собиралась соблюдать нейтралитет Бельгии. Телеграмма Гошена о разговоре с Бетманом пришла в Лондон утром 30 июля. Разумеется, Грей ответил отказом.

«31 июля Грей запросил Берлин и Париж, будут ли они соблюдать нейтралитет Бельгии. Камбон[72]дал самые категорические заверения, а Лихновский попытался парировать вопрос Грея, в свою очередь спросив его, обязуется ли Англия соблюдать нейтралитет, если Германия обещает не нарушать нейтралитет Бельгии. Грей отказался дать такое обязательство»[73].

Здесь еще раз необходимо обратить внимание на неуклюжесть германской дипломатии. О чем спросил Лихновский? О каком нейтралитете? Бельгии? Англии? Ответ Грея был вполне предсказуем: мол, понимай как хочешь. И Германия расценила этот ответ также вполне предсказуемо. А что им было делать? Планы по использованию бельгийской территории как Англией, так и Францией, разумеется, «исключительно для защиты нейтралитета Бельгии» действительно существовали. И игнорировать возможность вторжения двухсоттысячного британского экспедиционного корпуса через Бельгию немцы не могли. И приняли меры. Бельгия тотчас запросила военной помощи Англии, формально не нарушая условий нейтралитета, но фактически предоставив свою территорию для ведения военных действий.

Таким образом, британская дипломатия сделала все возможное, чтобы европейский конфликт стал реальностью.

Справедливости ради следует заметить, что войны жаждали далеко не все, включая и саму Англию. Ярчайшее тому подтверждение — голосование в кабинете министров 27 июля 1914 г. Но партия войны была сильна. И не только в Англии. Слишком много глобальных противоречий предстояло решить. Какой уж тут мир!

«25 июля, в назначенный срок, сербский премьер Никола Пашич привез послу Австро-Венгрии барону Гизлю ответ сербского правительства на ультиматум. Сербия не отклоняла наотрез провокационных требований Вены. Хотя и с оговорками, она принимала девять пунктов австрийского ультиматума»[74]. Только с одним сербы были категорически не согласны: допустить к расследованию заговора на жизнь эрцгерцога австрийских следователей означало нарушить собственную конституцию и закон об уголовном судопроизводстве. Разумеется, это было недопустимо. «Барон Гизль[75]бегло просмотрел ответ. Убедившись в том, что сербы чего-то не принимают, он немедленно затребовал паспорта. В тот же вечер австро-венгерская миссия покинула Белград»[76].

Франция желала взять реванш за унижение во Франко-прусской войне и решить в свою пользу давний спор за Эльзас и Лотарингию. При этом французское правительство желало переложить ответственность за начало войны на самих немцев[77]. Учитывая нетерпение Берлина, это было не сложно.

«30 июля 1914 г. французские войска были отведены на десять километров от границы, тщательно стараясь предупредить пограничные инциденты, которые могли дать немцам повод для открытия военных действий. Уже 31 июля, одновременно с предъявлением в Петербурге