Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Он не хотел моей ненависти. Не только потому, что она не сняла бы проклятие — потому что она была бы ложью. Он не мог ненавидеть меня, даже когда я хотела его убить. Даже когда я насылала шипы на его вещи. Даже когда флиртовала с другими мужчинами.

Он любил меня.

Несмотря ни на что.

А я?

Я не знала, что чувствую. Симпатию? Благодарность? Жалость? Желание защитить? Или что-то большее — то, что я боялась назвать своими именами?

— Это актёрство, — прошептала я.

Но голос мой дрожал.

Замок молчал.

Тени на стенах замерли.

Даже волки — и те притихли, будто ждали моего решения.

Я закрыла дневник, положила его на столик рядом с кроватью и выключила свет.

Но не спала.

Долго смотрела в потолок и думала о нём.

О его седых висках. О его синих глазах. О его руках, которые дрожали, когда он перевязывал мою рану. О его голосе, когда он называл меня «цветок мой».

«Грешно ли любить ту, кого убьёшь?» — написал он.

А грешно ли любить того, кто, возможно, убьёт тебя?

Я не знала.

Но знала, что засыпала с мыслью о нём.

И что утром, когда проснулась, первое, что я сделала — подошла к окну и посмотрела в сторону его покоев.

Там горел свет.

Он не спал.

Как и я.

Приглашение прибыло утром, когда замок Бейвуд был окутан своим вечным серым пледом из туч и дождя. Слуга в ливрее герцога Винтерхолла — алый с золотом, кричащий, почти неприличный в этом царстве синего и серебряного — вручил тяжёлый конверт с сургучной печатью лично мне, потому что «его светлость герцог выражает особое почтение новой графине Бейвуд».

Я вскрыла конверт в гостиной, прижавшись спиной к камину, чтобы хоть немного согреться. Бумага пахла лавандой и чем-то сладким, приторным — парфюмом, который предпочитали женщины в столице. Герцог Винтерхолл был стар, богат и, как говорили, очень любил пышные приёмы. Его замок находился в двух днях езды к югу, на границе наших земель, и его балы славились на все северные королевства.

— Что там? — спросил Николас, входя в гостиную без стука — привычка, которую я не могла в нём искоренить.

— Нас приглашают на бал, — ответила я, перечитывая витиеватые строки. — Герцог Винтерхолл празднует совершеннолетие внучки. Ужин, танцы, охота на следующий день. Умоляют почтить присутствием.

— Герцог не умоляет, — сказал Николас, садясь напротив. — Он требует, но прикрывает требования вежливыми словами. Винтерхолл — опасный сосед. Если мы не приедем, он обидится. А обиженный Винтерхолл — это проблемы на границе.

— Значит, едем?

— Едем, — кивнул он. — Ты готова показаться в свете?

— Я всегда готова, — ответила я. — Вопрос в том, готов ли ты показать меня в свете?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я никогда не прятал тебя, Азалия.

— Ты прячешь меня в этом замке, — возразила я. — От людей. От мира. От себя, может быть.

— Я защищаю тебя, — сказал он. — Проклятие…

— Проклятие не прячется от балов, — перебила я. — Оно идёт с нами везде. Ты сам говорил.

Он замолчал.

Потом сказал:

— Завтра выезжаем.

И ушёл, не допив чай.

Герцогство Винтерхолл встретило нас солнцем.

Я почти забыла, как оно выглядит — солнце. В Бейвуде небо было вечно затянуто тучами, свет лился сквозь них тусклый, больной, какой-то мёртвый. Здесь же, на южной границе, небо было чистым, по-осеннему высоким, и солнце золотило листву, которая ещё не вся облетела.

Я сидела в карете у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на мир, который не был серым.

— Ты рада? — спросил Николас.

Он сидел напротив, в парадном мундире — синем с серебром, при орденах, с фамильным мечом на поясе. Выбритый, причёсанный, почти красивый — если не смотреть на седые виски и тени под глазами.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я так давно не была среди людей, что забыла, как к ним относиться.

— Как к врагам, — посоветовал он. — Это безопаснее.

— Ты всегда так делаешь?

— Всегда, — кивнул он. — Иначе не выжить.

Я посмотрела на него.

На его сжатые челюсти, на его прямую спину, на его руки, лежащие на коленях — такие спокойные, такие контролируемые.

— Ты боишься бала? — спросила я.

Он помолчал.

— Я боюсь не бала. Я боюсь тебя.

— Меня?

— Ты слишком красивая, — сказал он. — На тебя будут смотреть. Будут приглашать танцевать. Будут говорить комплименты. Я буду злиться. Проклятие будет злиться вместе со мной. Это опасно.

— Ты обещал не ревновать, — напомнила я.

— Я обещал не убивать из ревности, — поправил он. — Это разные вещи.

Карета въехала в ворота замка Винтерхолл.

Замок был красивым — белокаменным, с высокими башнями и резными балконами. Флаги на башнях — алые с золотым орлом — развевались на ветру. Сады — даже осенью — были зелёными, ухоженными, с подстриженными кустами и фонтанами, в которых плескалась живая вода.

— Как в сказке, — сказала я.

— Как в ловушке, — поправил Николас. — Не забывайся.

Мы вышли из кареты.

Нас встретил дворецкий — старый, важный, с лицом, которое не выражало ничего, кроме преданности герцогскому дому. Он поклонился, произнёс положенные слова приветствия и проводил нас в отведённые покои.

Комнаты были большими, светлыми, с окнами на сад. Шторы — шёлковые, золотистые. Кровать — с балдахином, покрытая покрывалом из тончайшего шёлка. На столике — ваза со свежими цветами.

Настоящими цветами.

Я подошла к ним, понюхала.

Розы. Красные, пахнущие летом, свободой, всем тем, чего у меня не было в Бейвуде.

— Красиво, — сказала я.

— Не отравлено? — спросил Николас у дворецкого.

Дворецкий побледнел.

— Ваша светлость, в замке герцога Винтерхолла не отравляют гостей.

— Хорошо, — кивнул Николас. — Это обнадёживает.

Дворецкий поклонился и вышел.

Я повернулась к Николасу.

— Ты мог быть вежливее.

— Я мог быть мёртвым, — ответил он. — Вежливость убивает чаще, чем яд.

— Ты параноик.

— Я жив, — сказал он. — Это главное.

Бал начался в восемь вечера.

Я надела платье, которое выбрала специально для этого вечера — тёмно-синее, в цвет дома Бейвуд, но с вырезом, который моя мать назвала бы «неприличным для замужней женщины». Юбка струилась при каждом шаге, открывая туфли на невысоком каблуке — тоже синие, с серебряной вышивкой. Волосы я оставила распущенными — только вплела в них серебряные нити, чтобы они переливались при свете свечей.

Когда я вышла в гостиную, где ждал Николас, он замер.

Смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Что? — спросила я. — Платье не нравится?

— Ты прекрасна, — сказал он. —