Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Это не ответ, — сказала я.

— Это единственный ответ, — ответил он. — Ты — моя жизнь, Азалия. Не проклятие. Не титул. Не замок. Ты. Если ты умрёшь — я умру. Не от проклятия. От себя.

Он отпустил меня.

Повернулся.

И ушёл.

Прямо посреди танца. Прямо под взглядами гостей, которые перешёптывались, показывали пальцами, спрашивали друг у друга, что случилось с графом Бейвудом.

Я осталась одна.

В центре зала.

В красивом синем платье, которое — я знала — никто больше не заметит.

Оркестр играл.

Пары кружились.

Гости шептались.

А я стояла и смотрела туда, где скрылся Николас. И чувствовала странную пустоту.

Не облегчение. Не радость. Не злость.

Пустоту.

Как будто из меня вынули что-то важное — то, без чего я не могла дышать.

Я не пошла за ним.

Не побежала искать его среди коридоров замка Винтерхолл, не стучалась в его комнату, не звала по имени.

Я осталась на балу.

Танцевала с лордом Эдмундом. С герцогом. С каким-то старым генералом, который наступил мне на ногу и извинялся полчаса. С молодым поэтом, который прочитал мне стихи собственного сочинения и покраснел до корней волос. С десятком других мужчин, чьи имена я забыла, как только танец закончился.

Я улыбалась. Флиртовала. Блистала остроумием.

Я была идеальной графиней Бейвуд — холодной, вежливой, недоступной.

А внутри была пустота.

Такая пустота, какой я не чувствовала никогда. Даже когда узнала о проклятии. Даже когда ехала в этот серый замок. Даже когда хотела отравить Николаса.

Тогда во мне была злость. Была ненависть. Было желание бороться.

Теперь ничего не было.

Только он.

Его лицо, когда он сказал: «Ты — моя жизнь».

Его глаза, когда он уходил.

Его руки, которые дрожали, когда он отпускал меня.

— Почему ты ушёл? — прошептала я в пустоту.

Пустота не ответила.

Бал кончился далеко за полночь.

Гости разъехались. Оркестр умолк. Слуги тушили свечи, убирали посуду, выносили объедки.

Я поднялась в свои покои.

Николаса не было в гостиной. Не было в спальне. Он не ночевал в нашей комнате — я знала это по нетронутой подушке, по холодному камину, по тишине.

Я не стала его искать.

Села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене.

Пустота заполняла меня — вязкая, тёмная, бесконечная.

— Что со мной? — спросила я себя.

Я не знала.

Я знала только, что скучаю по нему. По его голосу. По его рукам. По его молчанию, которое стало для меня музыкой.

Как это случилось?

Когда?

Почему?

Я не хотела этого. Я боролась с этим. Я пыталась убить это — и его — но это не умирало.

Оно росло.

Как шиповник, который я насылала на его сумку, но без шипов.

Как цветок под камнями.

Как любовь, которую я не звала, не ждала, не хотела.

Но которая пришла.

Николас появился под утро.

Я слышала, как он вошёл в гостиную — тяжёлые шаги, скрип сапог, хриплое дыхание. Он не зажигал свечей. Просто сел в кресло и замер.

Я лежала на кровати, в темноте, и смотрела на дверь, разделяющую наши комнаты.

Я знала, что он там. Чувствовала его присутствие — тяжёлое, тёплое, живое.

— Ты не спишь? — спросил он.

Его голос был глухим, как из-под воды.

— Не сплю, — ответила я.

— Прости меня.

— За что?

— За то, что ушёл. За то, что оставил тебя одну. За то, что не знаю, как быть с тобой.

— Я тоже не знаю, — сказала я. — Как быть с тобой.

Молчание.

— Ты задала вопрос, на который я не могу ответить, — сказал он. — Не потому, что не хочу. Потому что не знаю ответа.

— Как ты можешь не знать? Ты убивал женщин.

— Я убил одну, — поправил он. — Изабель. Вторую — убило проклятие через меня. Разница есть. Но для тебя — может быть, не важно.

— Важно, — сказала я. — Для меня важно.

— Почему?

— Потому что я хочу знать, кого я… — я замолчала.

— Кого ты что? — спросил он.

Я не ответила.

Потому что не знала.

Люблю? Ненавижу? Прощаю?

Я не знала.

Я знала только, что нуждаюсь в нём — как в воздухе, как в воде, как в огне, который согревает в этом проклятом холодном мире.

— Азалия, — позвал он.

— Что?

— Можно мне войти?

Я молчала.

Долго.

Так долго, что он, наверное, решил, что я не отвечу.

— Войди, — сказала я.

Дверь открылась.

Николас стоял на пороге — босиком, в одной рубашке, с растрёпанными волосами и красными глазами.

Он плакал.

Я видела это по следам на щеках, по дрожащим губам, по тяжелому дыханию.

— Я не хочу твоей смерти, — сказал он. — Я никогда её не хотел. Даже когда мысль приходила — я убивал её. Убивал в себе. Потому что если бы позволил ей жить — я бы сошёл с ума.

— Подойди, — сказала я.

Он подошёл.

Сегодня на край кровати — так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Ты боишься? — спросила я.

— Безумно, — ответил он.

— Чего?

— Что ты уйдёшь. Или останешься. И то, и другое страшно.

— Для меня тоже, — сказала я.

Я взяла его руку.

Его пальцы были холодными — не тёплыми, как всегда, а ледяными. Будто проклятие высасывало из него последнее тепло.

— Согрей меня, — попросил он.

— Я не умею, — ответила я.

— Просто будь рядом.

Я придвинулась ближе.

Наши плечи почти касались.

— Почему ты ушёл с бала? — спросила я.

— Потому что не мог смотреть на тебя, — ответил он. — Не мог смотреть и не прикасаться. Не мог прикасаться и не чувствовать. Не мог чувствовать и не хотеть большего.

— Чего большего?

— Всего тебя, — сказал он. — Твою душу. Твоё сердце. Твою любовь, даже если её нет.

— Её нет, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не умею любить.

— Я научу, — сказал он. — Если ты позволишь.

Я не ответила.

Но не убрала руку.

Мы сидели так до рассвета — в темноте, на краю кровати, держась за руки — и смотрели, как за окном занимается серое, северное, холодное утро.

Проклятие молчало.

Или притворялось.

Я не знала.

Знала только, что в груди — там, где была пустота — начинало теплеть.

Медленно.

Робко.

Как цветок под камнями.

Как надежда среди проклятий.

Как любовь, которую я так долго отрицала.

Мы вернулись из Винтерхолла утром третьего дня. Дорога была долгой, молчаливой и странно-тяжёлой — как будто между нами что-то изменилось, но никто не решался произнести это вслух. Николас смотрел в