Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

— Ваша милость?

— Где граф?

— В кабинете, ваша милость. Работает.

— Когда он закончит?

— Не знаю, ваша милость. Граф не говорит.

Я вздохнула.

— Принеси мне чаю. И печенья.

Элли убежала.

Я снова села в кресло.

И тут дверь в спальню — мою спальню, ту, которая соединялась с гостиной — открылась.

Я замерла.

В моей спальне никого не было. Я знала это — я только что оттуда вышла. Но дверь открылась сама собой. Медленно, с тихим скрипом, будто кто-то — невидимый, бестелесный — толкнул её изнутри.

Я встала.

Подошла к двери.

Заглянула внутрь.

Комната была пуста. Кровать застелена. Шторы задёрнуты. На полу — у самой двери — лежала книга.

Маленькая, потрёпанная, в кожаном переплёте.

Я подняла её.

Книга была тёплой. Не как гримуар — нет, та была живой, почти горячей. Эта была просто тёплой — как если бы кто-то держал её в руках минуту назад и положил на пол, не успев убрать.

Я открыла.

Первая страница.

«Дневник Николаса Бейвуда. Год 1248 от основания замка».

Я не крала его.

Я повторяла это себе снова и снова, как заклинание, как молитву, как оправдание перед невидимым судом.

Я не крала его. Он упал. Сам. Дверь открылась. Сама. Книга лежала на полу. Я просто подняла её.

Но я читала.

Я открыла страницу и читала, и не могла остановиться — как человек, который смотрит на пожар, зная, что огонь обожжёт, но не в силах отвести взгляд.

Записи были короткими. Неровными. Некоторые — в несколько слов, некоторые — на страницу, скомканные, злые, полные боли.

«1248, весна. Проклятие проснулось. Я чувствую его — оно внутри меня, оно шевелится, как червь. Отец говорит, что нужно жениться. Я не хочу. Не хочу убивать никого. Но проклятие требует. Оно всегда требует».

«1248, лето. Встретил Элеонору. Она смеётся громко, как колокол. Я сказал ей правду — о проклятии, о том, что, возможно, она умрёт. Она сказала: «Я не боюсь смерти. Я боюсь жизни без любви». Какая же она глупая. Какая красивая. Какая обречённая».

«1248, осень. Свадьба. Элеонора смотрит на меня такими глазами… Я не заслуживаю этого. Не заслуживаю любви. Она умрёт, а я останусь. Так всегда».

Дальше был пропуск. Много страниц — вырванных, я поняла это по неровным краям. Страницы, на которых была записана смерть Элеоноры. Николас вырвал их. Не захотел, чтобы кто-то прочитал.

Я перелистнула дальше.

«1258, зима. Десять лет одиночества. Проклятие сильнее, чем когда-либо. Я не сплю ночами — оно шепчет. У меня седеют волосы. Врачи говорят, что это от старости. Мне тридцать два. Я не старый. Я проклятый».

«1259, весна. Отец привёз Изабель. Она боится меня. Я вижу это по её глазам. Я не хочу жениться на ней. Но отец говорит, что если я не сделаю этого, проклятие убьёт меня. А если я умру, род Бейвуд прервётся. Нельзя. Нельзя. Нельзя».

«1259, лето. Изабель ненавидит меня. Я её не виню. Я сам себя ненавижу. За то, что не смог умереть раньше. За то, что втянул ещё одну женщину в это проклятие. За то, что слаб».

«1259, осень. Изабель умерла. Я убил её. Не проклятие. Я. Моими руками. Потому что она бросилась на меня с ножом, а я защищался. Но я мог бы не защищаться. Мог бы позволить ей убить меня. Не позволил. Потому что трус. Потому что хочу жить. Даже такой жизнью — проклятой, одинокой, бессмысленной — хочу жить».

Я перевернула страницу.

Дальше шёл длинный пропуск. Годы. Много лет.

А потом — я нашла себя.

Не по имени.

По описанию.

«1271, зима. Был в Файервиде. Говорил с графом де Файервидом о союзе. Он показал мне портрет дочери. Азалия. Ей девятнадцать. У неё медные волосы и зелёные глаза. И такая… жизнь в лице. Такая злость. Такая гордость. Я влюбился. С первого взгляда. Как мальчишка. Как дурак. Как самоубийца».

Я перечитала эту запись три раза.

«Я влюбился. С первого взгляда. Как мальчишка. Как дурак. Как самоубийца».

Я знала это. Он говорил мне. Но читать — другое. Потому что дневник не врёт. Дневник — это душа, выплеснутая на бумагу. В дневнике нельзя играть роль.

Я перелистнула дальше.

«1272, весна. Подписан брачный контракт. Она не знает. Думает, что это обычная сделка — земли, золото, союз. Не знает, что я женюсь на ней, потому что не могу жить без неё. И потому что, возможно, она — последняя надежда. Если она не сможет полюбить меня, проклятие убьёт нас обоих. Но я надеюсь. Глупо. Отчаянно. Надеюсь».

«1272, лето. Свадьба. Она в красном — не в белом. Она презирает меня. Я вижу это. Я заслужил это. Но когда я надевал кольцо на её палец, она вздрогнула. Я хотел поцеловать её в губы — но не посмел. Поцеловал в щеку. Боялся, что если прикоснусь к её губам, то не смогу остановиться. Или она убьёт меня на месте. Не знаю, что страшнее».

Я читала дальше.

Запись за записью.

День за днём.

Он писал почти каждый день — коротко, отрывисто, как отчёт. Но эти короткие фразы говорили больше, чем любые长篇 письма.

«Она смеётся. Я слышал её смех сегодня — в первый раз. У неё звонкий смех, как у Элеоноры. Но злее. Мне нравится».

«Она флиртовала с капитаном. Я знаю, что она делала это, чтобы позлить меня. Я не зол. Я в ярости. Но я не показал. Я уволил капитана. Тихо. Без криков. Без скандала. Не хочу, чтобы она знала, как сильно меня ранили её игры».

«Она насылала проклятие на мою сумку. Шипы. Глупо. Мило. Проклятие отскочило и ранило её. Я перевязывал её руку, и мои руки дрожали. Я боялся, что она умрёт. Боялся так, как не боялся никогда — даже когда умирала Элеонора. Потому что она — другая. Она — последняя. Если она умрёт, я умру с ней».

«Она сожгла ковёр. Звёзды понравились ей — я знаю, потому что смотрел на её лицо через магический кристалл. Это подло — подглядывать. Но я не мог удержаться. Я хотел видеть её радость. Я хочу видеть её радость всегда».

«Я был болен. Она ухаживала за мной. Я не заслужил этого. Но я принял. Потому что это лучшее, что было в моей жизни».

Я перелистала на последнюю запись.

Дата была вчерашняя.

«Проклятие требует ненависти. Я не могу её дать. Она прекрасна, когда злится. Грешно ли любить