Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Я закрыла дневник.

Мои руки дрожали.

Я сидела на полу в спальне, прижавшись спиной к кровати, с дневником Николаса в руках, и чувствовала, как мир рушится вокруг меня.

Не потому, что я узнала что-то новое.

А потому, что старое — то, что я отказывалась принимать — стало неопровержимым.

Он любил меня.

Не надеялся полюбить. Не пытался полюбить. Любил. Уже. С первого взгляда. Несмотря на проклятие, на мои колкости, на мои попытки навредить ему, на моё желание убить его.

Любил.

А я? Что чувствовала я?

Я не знала.

И это бесило меня больше всего.

—

Я спрятала дневник под подушку.

Не потому, что хотела его украсть — я верну его. Потом. Когда пойму, что всё это значит. Сейчас я не могла смотреть на него. Не могла читать эти строки — такие простые, такие искренние, такие… человеческие.

— Это актёрство, — сказала я себе.

Раньше эта мысль успокаивала меня. Теперь — нет.

— Он актёр. Он играет роль любящего мужа, потому что знает, что только так может снять проклятие.

Но дневник не был рассчитан на чужие глаза. Дневник был для него. Для его души. Для его боли.

В дневнике не играют.

— Может быть, он знал, что я найду его? — спросила я себя. — Может быть, он нарочно оставил его там, где я могла увидеть?

Дверь открылась сама собой. Книга упала на пол. Слишком театрально. Слишком нарочито.

Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Это актёрство. Он хочет, чтобы я поверила, что он меня любит. Чтобы я почувствовала вину. Чтобы я полюбила его в ответ.

Даже если это актёрство — оно работало.

Потому что я чувствовала.

Не любовь. Но что-то, что было на неё очень похоже.

Жалость. Стыд. Благодарность. Желание защитить.

Или просто усталость от борьбы.

—

Я не пошла к нему в тот вечер.

Сказалась больной. Элли принесла ужин в комнату, но я не ела. Сидела на кровати, сжимая в руке камень со звездой — тот, что он подарил — и смотрела в одну точку на стене.

Николас пришёл через час.

Я слышала, как он остановился у двери. Как постучал.

— Азалия?

— Я больна, — ответила я. — Не входи.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто устала.

Молчание.

— Ты врёшь, — сказал он. — Я чувствую.

— Ты ничего не чувствуешь. Ты просто боишься, что я умру, не успев полюбить тебя.

Это было жестоко.

Я знала.

Но я хотела проверить — как он отреагирует на жестокость. Сорвётся ли маска. Покажет ли он своё истинное лицо — лицо человека, который использует меня, чтобы снять проклятие.

— Ты права, — сказал он после долгой паузы. — Я боюсь. Не только этого. Я боюсь, что ты умрёшь вообще. Даже если не полюбишь меня. Просто умрёшь — от болезни, от несчастного случая, от старости через пятьдесят лет. Я боюсь, потому что не хочу жить в мире, где тебя нет.

Я замерла.

— Это актёрство? — спросила я.

— Что?

— То, что ты говоришь. Это игра? Ты репетировал эти слова перед зеркалом?

Он помолчал.

— Я не играю, Азалия. Я никогда не играл с тобой.

— Тогда почему ты не сказал мне правду с самого начала? Почему не сказал, что любишь? Почему прятал за молчанием и правилами?

— Потому что боялся, — ответил он. — Боялся, что ты не поверишь. Или поверишь — и возненавидишь меня за эту любовь. Или, что хуже, пожалеешь. Жалость хуже ненависти. Ненависть можно пережить. Жалость — убивает.

Я встала с кровати.

Подошла к двери.

Прижалась лбом к дереву.

— Я нашла твой дневник, — сказала я. — Он упал. Я не крала.

Молчание.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты знал, что он упадёт?

— Нет. Я знал, что ты не крала. Ты не из тех, кто крадёт.

— Я из тех, кто читает чужие дневники, — сказала я.

— Я знал, что ты прочитаешь, — ответил он. — Поэтому и писал правду.

— Ты хотел, чтобы я прочитала?

— Я хотел, чтобы ты знала, — сказал он. — Не важно, как. Важно — чтобы знала. Потому что если умру, не сказав, — это будет моя последняя ошибка.

Я открыла дверь.

Он стоял на пороге — огромный, уставший, с седыми висками и синими глазами, в которых не было пустоты. Только усталость. И боль. И надежда.

— Я прочитала, — сказала я. — «Она прекрасна, когда злится». Это обо мне?

— О тебе.

— Я не прекрасна, когда злюсь. Я страшна.

— Ты прекрасна всегда, — сказал он. — Даже когда пытаешься меня убить.

— Я не пыталась тебя убить. Я просто…

— Наливала вино, — закончил он за меня. — Я знаю. Я помню. Я всё помню.

— И ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты передумала, — сказал он. — Потому что осталась. Потому что ухаживала за мной. Потому что сейчас — стоишь здесь, в двух шагах от меня, красная от смущения, и не знаешь, что сказать.

— Я не краснею.

— Краснеешь, — улыбнулся он. — И это прекрасно.

— Перестань говорить, что я прекрасна, — сказала я. — Это сбивает меня с толку.

— Хорошо, — кивнул он. — Ты уродлива. Тебе идёт.

Я не сдержала улыбки.

— Ты идиот, Николас Бейвуд.

— Твои слова — лучшая музыка, — ответил он.

—

Мы сидели в гостиной до полуночи.

Я — в кресле у камина. Он — на диване напротив. Между нами был столик с остывшим чаем и пустой тарелкой из-под печенья.

Я рассказала ему, что прочитала в дневнике. Всё. Каждую строчку.

— Ты пишешь красиво, — сказала я. — Для солдата.

— Я не только солдат, — ответил он. — Я ещё граф, управляющий, дипломат и иногда — поэт. Плохой, но поэт.

— Ты не плохой, — возразила я. — Ты искренний. Это важнее.

Он посмотрел на меня.

— Ты тоже искренняя, — сказал он. — Даже когда пытаешься врать. У тебя не получается.

— У меня получается, — обиделась я. — Я обманула отца, когда сказала, что не боюсь замужества. Я обманула мать, когда сказала, что рада этому браку. Я обманула слуг, когда сказала, что ты мне безразличен.

— А меня ты обманула? — спросил он.

Я замолчала.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я не пыталась.

— Это и есть главное, — сказал он. — Если не пытаешься — значит, не обманываешь.

—

Я вернулась в свою спальню за полночь.

Дневник всё ещё лежал под подушкой — там, где я его спрятала. Я достала его, открыла на последней странице и перечитала ту фразу, которая застряла в голове как заноза.

«Проклятие требует ненависти. Я не могу её дать. Она прекрасна, когда злится. Грешно ли любить ту, кого убьёшь?»

Я